иотов, видимо, не посещает. Хотя какие это идиоты? Гении! Фотоотчет о марафоне выкладывается в Интернет в прямом эфире. На собранные деньги снимается квартира в Германии. Новая мебель. Чудесный сервиз XVII века. Ай да погорельцы! Масштаб аферы, конечно, не как у Делин Сион, но в чем-то похоже. Вот она, эпоха глобализации. Я, увы, другой. Мне денег не соберут. Люди ведь делятся на тех, кому подают, и тех, кому нет. Мне – никогда не подадут. Я это точно знаю, потому что побирался. Когда счета булочника, мясника, молочника, дантиста, терапевта, водопроводной и отопительной компаний и еще тысячи вампиров, жаждущих моей крови, похоронили мой жалкий чек за месяц ежедневной работы без выходных… – вагоны мебели!.. я буквально «Икеей» себя почувствовал… – я стал побираться. Где только этого не делал! Но ошибка моя заключалась в том, что я побирался лично… Персонально… Приходил этакой вдовой с кувшином для лепты. Наедине. Никто не видел, как я побирался, кроме моего потенциального кредитора. А раз так, можно отказать. Плюнуть в харю! В меня и плевали. Я будто в стаде верблюдов прошелся. Я просто поступил неправильно. Не связал кредиторов круговой порукой, как сделали гениальные финансисты литератор Раггос и его супруга, литератор Анна Новобинец. Людям должно быть стыдно, что они отказали, поэтому вымогать у них нужно публично… У всех! А я? Жалкий кретин, только и делал, что просил в долг под обязательства заработной платы. В долг! Нужно просить навсегда. Требовать! Без возврата. Людям нравится наглость. Они и сами такие же. Они готовы отдать тысячу… две… на лечение человека от неизлечимой болезни… Человека, которого ни разу в жизни не видели… Это благотворительность! А попробуйте-ка сказать им: вот я, человек, я заслуживаю покоя… Права писать каждый день, и все, что мне нужно для этого, – просто есть… Есть простую, непритязательную еду… обувать своих детей в поношенную, но целую еще обувь… одежду от кого-то из ваших старших. Я держался! Я сорок лет писал и сорок же лет крутился сумасшедшей белкой, которую изловили для мини-зоопарка ресторана «Дойна» в Кишиневе. Белка облезла и сошла с ума. Она все крутилась, когда я уезжал. Я обессилел, и я не сделал вам ничего плохого. Мне не нужно ничего вашего, я прошу лишь излишки, которые вы вышвырнете в свою мусорную корзину. То, что я прошу, все равно сгниет. Скиснет. Вы не хотите давать просто так? Я понимаю, вам хочется ощутить что-то в руках… получить взамен. Вот несколько журналов. Все, что у меня есть. Я издал их, в них – мои силы, кровь, сок и энергия. Я потратил вот на этот текст два года жизни. На этот – пять. Я даю их вам. Семь лет жизни в обмен на вот эти три бутылки вина, ужин для меня, моей жены и моих детей, и возможности спокойно ходить неделю в библиотеку… рассматривать альбом гравюр Средневековья, когда от печатания новой книги устанут пальцы. По рукам? Попробуй я скажи это, и меня бы зачислили в сумасшедшие. Я и так в них прохожу. Я побирался – мне не дали ничего. При этом я заслужил репутацию человека высокомерного, скандального и плохого. Видимо, устроившись грузчиком в Монреале, я каким-то образом утверждал свое моральное превосходство над беднягами вроде этих… Которые жили годами на балтийском взморье, ничего не делали – и замечательно, как я им завидую! это то, чего я всегда хотел, – а потом вдруг расстроились, узнав, что человек смертен. А он таков! Так пусть литератор Раггос умирает. Как мужчина. Без этой утомительной комедии… грязного мата… финансовых афер… Лето жизни его миновало, наступает осень, и бабочки на Янтарном Берегу садятся на холодные камни. Все кончено, кончено, кончено. Если ты не был художником, когда жил, то можешь, по крайней мере, попробовать стать им, умирая. Странно, но мысли обо всем этом вывели меня на орбиту другой планеты. Срун-Виталик. Как и Анна Новобинец, он оказался выдающимся комедиантом с коммерческой жилкой. Все случилось у алжирцев. Или марокканцев? Судить трудно, у всех них одинаковый акцент и звероватая внешность. Такое впечатление, что мужчины в Магребе происходят от скрещивания волков с самками человека. Наш клиент выглядел верфольфом! Волосатые уши, синие из-за щетины щеки, невероятно развитые надбровные дуги. Кривые и острые зубы. На его фоне мы с Виталиком выглядели, как два безобидных поросенка. Жертвы судьбы! Да так оно и было… Клиент переезжал из трехэтажного дома в Лавале в двухэтажный в Рокланде. Все бы ничего, но вещей он взял не меньше. Даже больше! Бесполезны оказались все мои попытки объяснить ему – буквально на пальцах я даже два сообщающихся сосуда соорудил… – что поместить содержимое дома из трех этажей, забитого под завязку, в содержимое двухэтажного дома меньше площадью невозможно. Так не бывает… Бывает! Клиент упрямо качал головой, посматривал на меня с хитрецой. Думал, я торгуюсь. Я и торговался. Только цель моя – не деньги, а возможность вернуться домой до полуночи. Это вызвало резкое недовольство Виталика. Он как раз посрал, ходил удовлетворенный. Сказал, что я отнимаю молоко у его детей. Его послушать, они на молочной диете жили! Моим детям нужно молоко… много молока… твердил Виталик, озверелый, и все пытался занести в проем двери беговую дорожку в два раза шире проема. Когда я понял, что напарника заклинило, было поздно. У парня просто началась истерика. Со слезами, тряской головы. Молоко. Все ради молока. Он намеревался – целеустремленно, как лошадь в шорах, – высосать из магребинца все молоко, какое только возможно. Араб, как все они, оказался тонким психологом. Вбил в нашу связку тонкий клин… потом постарался расширить. Намекнул на возможные – весьма щедрые, да будут они сладки, как халва, – чаевые. Огромные, как горы Египта. Сладкие, как апельсины Туниса. Жирные, как талии танцовщиц живота Марокко. Те, впрочем, все украинки… Приманка подействовала. Забегая вперед, скажу, что на чай мы получили пять долларов на двоих. Это за шестнадцать часов работы, к концу которой я и стоять не мог, а глупый Виталик все держался за свою треснувшую пополам – как Везувий – жопу и все повторял, что как-то оно пошло не так… Так-то не так-то, как-то не так-то… Все двинулось в неправильном направлении! Пять долларов. Это примерно сумма, которую отправляют одним щелчком «мыши» бездельники, протирающие свои штаны у компьютеров, завидев очередную жалобную историю про умирающего от рака. Минимальный размер помощи. Часто это те самые бездельники, которым жалко дать на чай двум круглосуточным рабам вроде нас. Но мы ведь не умираем от рака… Идиоты, мы умираем! Каждый человек умирает. Родившись, мы умираем! Я болен. У меня жизнь. Пришлите же мне, наконец, денег. Дайте же мне, наконец, достойно умереть. А то, что я буду делать это еще лет 60–70, значения не имеет. Современная медицина творит чудеса. Ремиссия может длиться годами… десятилетиями. Вам не приходит в голову отослать деньги человеку только за то, что он рано или поздно умрет. Но ведь это то же самое, что и рак. Неизбежность. Так какого?.. Но, как я и сказал раньше, я не из породы тех, кому подают. И магребинец, чья ухмылка становилась все шире, это прекрасно чувствовал. Мы как раз тащили мимо него еще один тренажер – засранец владел целым спортивным залом, который совершенно негде было складывать… – когда он слегка оперся на конструкцию. Та упала на пол, раздался скрежет. Вот и царапина! По лицам семьи клиента видно было, что наступил праздник. До Рамадана еще далеко, но уже пора разговеться. Первая звезда появляется, когда на полу и стенах появляются царапины. Это значит деньги! Уродец забегал вокруг повреждений, которые сам же и создал. Стал фотографировать, вертелся вокруг царапинки, как папарацци у трупа Чарли Чаплина, издохни тот на улице от передоза. Я понял, что пора уходить. Случаются времена, когда лучше честно признать свое поражение. Смириться! Проще подарить алжирцу весь день работы, чем мучиться еще часа три и все равно ничего не получить. Но Виталий встал на дыбы! Попердывая от волнения, он обещал все исправить. Решить вопрос! Как, каким образом? Сейчас он мне покажет… научит меня. Тут пришло время дивана – огромного, как шишка в сраке писателя Раггоса, должно быть… – который мы вдвоем поднять могли еле-еле. Когда я выпрямлял колени, – а диван упирался мне в грудь ледяной ладонью Мадемуазель Смерти, – по венам моим начинала бежать не кровь, а тромбы. Эта вещь убивала меня. Так что я даже порадовался, когда засранец-Виталик сбросил ее на порог. Стал корчиться от боли. Что случилось? Алжирец и вся его семья – человек двадцать родни… старух… трех жен… общих детей… – заплясали вокруг в ожидании нового забавного аттракциона. Проклятые гяуры не только работают даром для сынов Мухаммеда, но еще и калечат себя. Газзават в чистом виде! И в Сирию ехать не надо! Там такой риск – границы, авиаудары, возможная гибель от чисток среди своих же… А тут – сиди дома и наслаждайся. ИГИЛ на выезде! Для семьи – скидка и четыре «колы» в придачу. Но у Виталика – свои планы. Он, ползая по полу, как безногий ветеран Афганистана, напившийся в московском метро, стал чуть ли не плакать и показывать на пальцах, что вещь в дом не заносится. Выглядело это примерно так. Поскольку два слова, которые Виталик знал на французском, были только dormir et mourir («спать и умереть») Виталик сначала складывал руки под головой… Будто спал. Выкрикивал – «спать», «спать». Видимо, он таким