ого дома меньше площадью невозможно. Так не бывает… Бывает! Клиент упрямо качал головой, посматривал на меня с хитрецой. Думал, я торгуюсь. Я и торговался. Только цель моя – не деньги, а возможность вернуться домой до полуночи. Это вызвало резкое недовольство Виталика. Он как раз посрал, ходил удовлетворенный. Сказал, что я отнимаю молоко у его детей. Его послушать, они на молочной диете жили! Моим детям нужно молоко… много молока… твердил Виталик, озверелый, и все пытался занести в проем двери беговую дорожку в два раза шире проема. Когда я понял, что напарника заклинило, было поздно. У парня просто началась истерика. Со слезами, тряской головы. Молоко. Все ради молока. Он намеревался – целеустремленно, как лошадь в шорах, – высосать из магребинца все молоко, какое только возможно. Араб, как все они, оказался тонким психологом. Вбил в нашу связку тонкий клин… потом постарался расширить. Намекнул на возможные – весьма щедрые, да будут они сладки, как халва, – чаевые. Огромные, как горы Египта. Сладкие, как апельсины Туниса. Жирные, как талии танцовщиц живота Марокко. Те, впрочем, все украинки… Приманка подействовала. Забегая вперед, скажу, что на чай мы получили пять долларов на двоих. Это за шестнадцать часов работы, к концу которой я и стоять не мог, а глупый Виталик все держался за свою треснувшую пополам – как Везувий – жопу и все повторял, что как-то оно пошло не так… Так-то не так-то, как-то не так-то… Все двинулось в неправильном направлении! Пять долларов. Это примерно сумма, которую отправляют одним щелчком «мыши» бездельники, протирающие свои штаны у компьютеров, завидев очередную жалобную историю про умирающего от рака. Минимальный размер помощи. Часто это те самые бездельники, которым жалко дать на чай двум круглосуточным рабам вроде нас. Но мы ведь не умираем от рака… Идиоты, мы умираем! Каждый человек умирает. Родившись, мы умираем! Я болен. У меня жизнь. Пришлите же мне, наконец, денег. Дайте же мне, наконец, достойно умереть. А то, что я буду делать это еще лет 60–70, значения не имеет. Современная медицина творит чудеса. Ремиссия может длиться годами… десятилетиями. Вам не приходит в голову отослать деньги человеку только за то, что он рано или поздно умрет. Но ведь это то же самое, что и рак. Неизбежность. Так какого?.. Но, как я и сказал раньше, я не из породы тех, кому подают. И магребинец, чья ухмылка становилась все шире, это прекрасно чувствовал. Мы как раз тащили мимо него еще один тренажер – засранец владел целым спортивным залом, который совершенно негде было складывать… – когда он слегка оперся на конструкцию. Та упала на пол, раздался скрежет. Вот и царапина! По лицам семьи клиента видно было, что наступил праздник. До Рамадана еще далеко, но уже пора разговеться. Первая звезда появляется, когда на полу и стенах появляются царапины. Это значит деньги! Уродец забегал вокруг повреждений, которые сам же и создал. Стал фотографировать, вертелся вокруг царапинки, как папарацци у трупа Чарли Чаплина, издохни тот на улице от передоза. Я понял, что пора уходить. Случаются времена, когда лучше честно признать свое поражение. Смириться! Проще подарить алжирцу весь день работы, чем мучиться еще часа три и все равно ничего не получить. Но Виталий встал на дыбы! Попердывая от волнения, он обещал все исправить. Решить вопрос! Как, каким образом? Сейчас он мне покажет… научит меня. Тут пришло время дивана – огромного, как шишка в сраке писателя Раггоса, должно быть… – который мы вдвоем поднять могли еле-еле. Когда я выпрямлял колени, – а диван упирался мне в грудь ледяной ладонью Мадемуазель Смерти, – по венам моим начинала бежать не кровь, а тромбы. Эта вещь убивала меня. Так что я даже порадовался, когда засранец-Виталик сбросил ее на порог. Стал корчиться от боли. Что случилось? Алжирец и вся его семья – человек двадцать родни… старух… трех жен… общих детей… – заплясали вокруг в ожидании нового забавного аттракциона. Проклятые гяуры не только работают даром для сынов Мухаммеда, но еще и калечат себя. Газзават в чистом виде! И в Сирию ехать не надо! Там такой риск – границы, авиаудары, возможная гибель от чисток среди своих же… А тут – сиди дома и наслаждайся. ИГИЛ на выезде! Для семьи – скидка и четыре «колы» в придачу. Но у Виталика – свои планы. Он, ползая по полу, как безногий ветеран Афганистана, напившийся в московском метро, стал чуть ли не плакать и показывать на пальцах, что вещь в дом не заносится. Выглядело это примерно так. Поскольку два слова, которые Виталик знал на французском, были только dormir et mourir («спать и умереть») Виталик сначала складывал руки под головой… Будто спал. Выкрикивал – «спать», «спать». Видимо, он таким образом хотел показать, что не выспался. Затем, показывая на диван, напарник сменил пластинку. Стал верещать – «умирать». По идее, он хотел сказать, что от нехватки сна и сил скоро умрет тут, возле дивана. Араб радостно захихикал. Ситуация усложнялась еще и тем, что Виталик обиделся на меня – как все молдаване, он оказался человеком эмоциональным, легко возбудимым… – и мы не разговаривали вот уже полчаса. Следовательно, я не мог перевести клиентам телодвижения Виталия на французский язык. Это вредило делу! Пришлось заключать мир, пусть и хрупкий. Но разве со времен Вестфальского договора у европейцев было как-то по-другому? Виталик как настоящий европеец со мной согласился. Собственно, это и была причина того, что он вдруг вышел из себя. На двенадцатом часу работы и монолога об империях, ходящих по головам народов… – гаденыш намекал на мое происхождение… русские ему не нравились… – парень взбеленился из-за моего невинного замечания о том, что гигантский шкаф нам куда ближе геополитических проблем мира. Решил, что я издеваюсь. Ошибся! Мне все равно. Я просто молился, чтобы шкаф не поехал на меня по узкой лестнице между вторым и первым этажом. С хваткой у моих напарников было так себе – в отличие от геополитики – так что мне пару раз приходилось оставаться один на один с громоздкой вещью в узком тоннеле… Несущейся на тебя вещью… центнера в три… И угол лестницы – градусов сорок пять, не меньше! Я чудом выживал, не иначе. А если бы я сдох, вряд ли бы моя жена устроила сбор средств в Интернете. И дело даже не в том, что она – воплощение достоинства, а она – его воплощение. Начнем с того, что она в Интернете не шарится! И потом, я уже говорил, много раз говорил – мы не из тех, кому подают. Малыш Даун, с которым я однажды поделился этой своей проблемой, объяснил, почему. Как раз наступил октябрь, и отрицательный баланс моего счета достиг отметки, после которой надеяться на спуск вод не имело ни малейшего смысла. Я тогда сломался, ушел из дома на вечер. Жена не притрагивалась к еде, которую я подкладывал ей на тарелку. Нет, мы не голодали… Пока еще! Дети ели вдоволь, но из того, что мы оставляли себе, я старался отдать лучшее Ирине. Играл в благородство. Она меня видела насквозь, просто оставляла куски, заканчивала есть и начинала пить чай. И тогда я не выдерживал. Доедал. Чувствовал себя при этом скверно. Наверное, все дело в том, что я просто прожорливее, а она, как все женщины, просто меньше ест. Но думать так – значило упрощать проблему. А я, как настоящий русский идиот, с детства завинченный в спираль Толстыми и Достоевскими с их неразрешимыми вопросами… – а чего решать-то? собирай бабло с лохов да сри им на голову, вот хоть как Новобинец! – любил лишь усложнять. И вот, чтобы каким-то образом хотя бы раз взять верх, преодолеть – себя самого, что ли… – я ушел из дома во время ужина. Конечно, зря. Когда вернулся, еда лежала в тарелке. Остывшая. Бродил я долго. Пошел в город… Сел в автобус без проездного, водитель хотел было выкинуть меня, да не справился. Приподнялся и сел. Пожал плечами. Это Канада! В конце концов, это не его проблема. Безбилетник имеет полное право воспользоваться возможностью – и взять на себя риск – нарушить правила. Попадется контролерам, заплатит. Триста долларов! Я сильно рискнул тогда, прямо как в рулетку сыграл. Выиграл! Контролеры не объявились, я нырнул в метро, сел в углу станции и затерялся на фоне монреальских попрошаек. Молодые ребята и девчонки в армейских ботинках… хаки… рюкзаки, экстремальные прически. Сытые, веселые! С улыбкой открывают двери в метро, желают доброго дня… Я тоже так попробовал, но в бумажном стаканчике из-под кофе, который я подобрал для денег, ничего не шуршало… не звенело. Тут меня Малыш Даун и увидал. Отвел в сторонку, дал двадцатку из карманных денег, которые отчим с мачехой – он все никак не мог заставить себя называть их папой с мамой… он их ненавидел… англичашек сраных… да еще и жидков… пацан вырос франкофоном и антисемитом – и все разъяснил. Пойми, Владимир, говорил он, упирая на вторую «и» – говорю же, франкофоном заделался… Тебе никогда не подадут, потому что в твоих глазах есть всегда – чуточку, но есть… – сумасшедшее веселье. Ты не отдаешься процессу полностью. Где-то в тебе всегда есть художник… артист… Огромное око, наблюдающее за происходящим чуть со стороны. Проще говоря, раздвоение личности. И вторая твоя личность – этот самый художник… – она все, буквально все воспринимает как пишущийся прямо сейчас роман. Поэтому ты всегда чуть в стороне… сбоку… сзади… Извращенец ты чертов! И глаза твои – они не твои, а этого самого художника – и людей они пугают. Они видят, что ты – это не ты.