образом хотел показать, что не выспался. Затем, показывая на диван, напарник сменил пластинку. Стал верещать – «умирать». По идее, он хотел сказать, что от нехватки сна и сил скоро умрет тут, возле дивана. Араб радостно захихикал. Ситуация усложнялась еще и тем, что Виталик обиделся на меня – как все молдаване, он оказался человеком эмоциональным, легко возбудимым… – и мы не разговаривали вот уже полчаса. Следовательно, я не мог перевести клиентам телодвижения Виталия на французский язык. Это вредило делу! Пришлось заключать мир, пусть и хрупкий. Но разве со времен Вестфальского договора у европейцев было как-то по-другому? Виталик как настоящий европеец со мной согласился. Собственно, это и была причина того, что он вдруг вышел из себя. На двенадцатом часу работы и монолога об империях, ходящих по головам народов… – гаденыш намекал на мое происхождение… русские ему не нравились… – парень взбеленился из-за моего невинного замечания о том, что гигантский шкаф нам куда ближе геополитических проблем мира. Решил, что я издеваюсь. Ошибся! Мне все равно. Я просто молился, чтобы шкаф не поехал на меня по узкой лестнице между вторым и первым этажом. С хваткой у моих напарников было так себе – в отличие от геополитики – так что мне пару раз приходилось оставаться один на один с громоздкой вещью в узком тоннеле… Несущейся на тебя вещью… центнера в три… И угол лестницы – градусов сорок пять, не меньше! Я чудом выживал, не иначе. А если бы я сдох, вряд ли бы моя жена устроила сбор средств в Интернете. И дело даже не в том, что она – воплощение достоинства, а она – его воплощение. Начнем с того, что она в Интернете не шарится! И потом, я уже говорил, много раз говорил – мы не из тех, кому подают. Малыш Даун, с которым я однажды поделился этой своей проблемой, объяснил, почему. Как раз наступил октябрь, и отрицательный баланс моего счета достиг отметки, после которой надеяться на спуск вод не имело ни малейшего смысла. Я тогда сломался, ушел из дома на вечер. Жена не притрагивалась к еде, которую я подкладывал ей на тарелку. Нет, мы не голодали… Пока еще! Дети ели вдоволь, но из того, что мы оставляли себе, я старался отдать лучшее Ирине. Играл в благородство. Она меня видела насквозь, просто оставляла куски, заканчивала есть и начинала пить чай. И тогда я не выдерживал. Доедал. Чувствовал себя при этом скверно. Наверное, все дело в том, что я просто прожорливее, а она, как все женщины, просто меньше ест. Но думать так – значило упрощать проблему. А я, как настоящий русский идиот, с детства завинченный в спираль Толстыми и Достоевскими с их неразрешимыми вопросами… – а чего решать-то? собирай бабло с лохов да сри им на голову, вот хоть как Новобинец! – любил лишь усложнять. И вот, чтобы каким-то образом хотя бы раз взять верх, преодолеть – себя самого, что ли… – я ушел из дома во время ужина. Конечно, зря. Когда вернулся, еда лежала в тарелке. Остывшая. Бродил я долго. Пошел в город… Сел в автобус без проездного, водитель хотел было выкинуть меня, да не справился. Приподнялся и сел. Пожал плечами. Это Канада! В конце концов, это не его проблема. Безбилетник имеет полное право воспользоваться возможностью – и взять на себя риск – нарушить правила. Попадется контролерам, заплатит. Триста долларов! Я сильно рискнул тогда, прямо как в рулетку сыграл. Выиграл! Контролеры не объявились, я нырнул в метро, сел в углу станции и затерялся на фоне монреальских попрошаек. Молодые ребята и девчонки в армейских ботинках… хаки… рюкзаки, экстремальные прически. Сытые, веселые! С улыбкой открывают двери в метро, желают доброго дня… Я тоже так попробовал, но в бумажном стаканчике из-под кофе, который я подобрал для денег, ничего не шуршало… не звенело. Тут меня Малыш Даун и увидал. Отвел в сторонку, дал двадцатку из карманных денег, которые отчим с мачехой – он все никак не мог заставить себя называть их папой с мамой… он их ненавидел… англичашек сраных… да еще и жидков… пацан вырос франкофоном и антисемитом – и все разъяснил. Пойми, Владимир, говорил он, упирая на вторую «и» – говорю же, франкофоном заделался… Тебе никогда не подадут, потому что в твоих глазах есть всегда – чуточку, но есть… – сумасшедшее веселье. Ты не отдаешься процессу полностью. Где-то в тебе всегда есть художник… артист… Огромное око, наблюдающее за происходящим чуть со стороны. Проще говоря, раздвоение личности. И вторая твоя личность – этот самый художник… – она все, буквально все воспринимает как пишущийся прямо сейчас роман. Поэтому ты всегда чуть в стороне… сбоку… сзади… Извращенец ты чертов! И глаза твои – они не твои, а этого самого художника – и людей они пугают. Они видят, что ты – это не ты. Словно кто-то другой в твое тело залез и вещает, как из куклы. Ты словно… словно Бог, если понимаешь, что я хочу этим сказать. Конечно, в трактовке его гностиками. Настоящий Бог… дух, а не этот маланский психопат, который из-за несвоевременно сожженной коровы в задницу все племя трахнуть готов. Ты – Логос. Дух. Как бы он ни притворялся участвующим в нашей жизни, он все равно в ней – чужой. И ты в ней чужой. Тебе всё – все равно, ты – посторонний. Так что нечего тут придуриваться, и вали поскорее домой. Двадцатки на дорогу обратно и хлеб хватит. И заезжай завтра к нам, только не забудь тележку для еды. Мои старики… – срань, когда же в доме перестанет вонять этим цимесом клятым!.. – все равно собираются выкидывать огромную партию жратвы. Только пиццы замороженной – с десяток. А мяса и не сосчитать. Давай, давай, Владимир. И не смотри ты на меня так своими глазами. Они ведь все равно не твои. Ты – слепец… После этого небывалого везения – аж двадцать долларов! – я был уже морально готов к другим подаркам судьбы… Так и случилось! Через день позвонил Виталик, спросил, потрескивая в трубку – конечно, звонил со стульчака, – не хочу ли я немножечко подзаработать. Маленькая работка. Личный заказ его супруги. Я поверил, и вот мы тут, восемнадцатый час, и Виталик лежит на полу и что-то силится объяснить алжирцу. Я, наконец, перевожу. Мебель чересчур громоздкая, но если в ней прижать одну пружину к шупу и привинтить болт, то… Но это смертельно опасно! Есть риск! Угроза руке! Спрашиваю Виталика, с ума он, что ли, сошел. Страховок у нас нет, мы не существуем. Счета больничные разорят любого. Напарник велит заткнуться и дальше переводить. Практичный алжирец интересуется, что это будет стоить. О, совсем ничего… просто отблагодарит потом, чем сможет. Перевожу, морщась. «Чем сможет» – это и есть пять долларов. Да, но клиент останется доволен и простит нам царапину на полу, ликует Виталик. Но ведь он сам ее и сделал, возражаю я. Ну и что! – просто торжествует Виталик. До меня постепенно доходит. У засранца в заказе личный интерес… Он все мечтает подняться по своей убогой и заплеванной, но все же жизненной лестнице. Собирается открыть сервис по переезду. Нужна клиентская база. Машу рукой. Пусть делает что хочет. Виталик, запустив руку в ворох одеял, которыми мы укутали диван, вращает глазами… Кистью… Как будто диван – рожающая корова, а он, Виталик, – ветеринар. Ну и рожа! Едва сдерживаюсь от смеха. Внезапно в диване что-то щелкает, и Виталик издает нечеловеческий вопль. Лужа крови! Растекается стремительно! Я отрываю диван от пола… лишь бы не испачкать… не платить за покрытие!.. – Виталик, корчась, вытаскивает руку. Обрубок! Нет кисти! Пружина, какая-то металлическая скоба… все это сработало, как капкан. Бедолаге буквально отщелкнуло кисть. Хрямц, бамц! Семья араба в восхищении. Цокают языками, качают головами. Врача, конечно, никто не вызывает. Да и не надо! Виталик спрашивает, где соль, макает обрубок в неё. Заворачивает в одеяло. Спрашивает, в расчете ли мы с клиентом? Мы ведь так старались… Дело чести – сделать клиенту приятно, а если нет, искупить свою вину. Настоящий якудза! Араб рассчитывается. После нехотя копается пальцами в кошельке. Словно лохматку ворошит… Наконец с кряхтением протягивает пять долларов. Хватаем деньги, уносимся. Вынув из кармана телефон, дрожащими руками пытаюсь набрать номер «Скорой». Дурак, радостно хохочет Виталик. Он уже восьмой год в сервисе по перевозкам. Собаку съел! Рука на завтрашний день отрастет. Она у него как хвост у ящерицы! Вот, смотри. Уже зачатки пальцев появляются… И правда! На месте рваной мясной бахромы розовеют ногти… виден прообраз пальцев… Пока они выглядят детскими. Завтра станут толстыми, грязными, с длинными ногтями, обручальным кольцом – граммов 10 золота, – и отращенным на мизинце ногтем. Настоящими руками мужика. Не то что мои ручки барчука. Его величество Владимир! Интересно, почему я все время задумчив, отчего такой… нездешний? Что это я из себя строю? Умника? Тоже мне, король Монреаля.