о она не учла главного. Женя был баболюб и верный рыцарь манды, как я уже сказал. И второе – он повстречал меня. А у меня есть скверная особенность – я реализую мечты… осуществляю их… чужие, конечно же, чужие! О своих речи не идет. С этим мне никогда не везло. Но я всегда был достаточно храбр… имел достаточно мужества… чтобы сказать – сделай это! сделай шаг… порви небеса… воплоти свои фантазии!!! Видимо, что-то такое есть в моих глазах… подталкивающее. Они все слушали. Никто не жалел. Не пожалел и Женя. Я просто дал ему билеты, пожелал счастливого пути. Бедняга даже не понял, что случилось. Не испытал ко мне ни малейшего чувства благодарности. Он слепо верил в судьбу, в то, что она ему возьмет да и подарит встречу с Катей… как дарила все встречи до сих пор. И разве он был не прав? Так что бедный уродец взял у меня конверт левой рукой – правой он тыкал в телефон… в образ манды Катерины-гречанки… – кивнул, пробормотал что-то… И все! На следующий день он улетел в Грецию. Мы все с нетерпением ждали его возвращения. Всем хотелось узнать, чем закончилась встреча. Ведь Катерина вовсе не знала, что Женя приедет к ней. Более того! Как-то раз он робко заговорил о том, чтобы им встретиться, и она подняла его на смех. Пора подумать о реальности, сказала она. Ты только и делаешь, что бабушку по телефону лохматишь… Пока до Жени дошло, что подразумевалось под «бабушкой», прошла целая вечность. Для нас вообще дни слились в один: наступала весна, сезон, и мы надрывались на перевозках по восемнадцать-двадцать часов. Вместе с грачами в Канаду прилетали новые порции иммигрантов. На этот раз настало время иранцев. Монреаль запах рисом и шафраном. Их вонючие специи отравили атмосферу города, белки в парках стали падать замертво прямо на дорожки. Иранцы сняли подо мной квартиру, и нам пришлось затыкать дымоход бумагой, чтобы спастись от вони. В автобусах гомонили важные, серьезные мужчины с оливкового цвета кожей. Иранцы! Все они были инженерами… директорами… так, по крайней мере, рассказал мне сын, когда пришел из школы. Восемнадцать из двадцати пяти его соучеников стали иранцы. Все на вопрос, чем занимается твой отец, отвечали: он инженер… директор… Все не врали! Иранец умирает, но не сдается – он никогда в жизни не пойдет на стройку… разгрузки… Никакой работы руками! Они сидят дома, варят плов со специями и едят его. Пьют чай. Мало денег? Чуть-чуть меньше плова. Совсем мало денег? Едят специи. Деньги исчезли совсем? Пьют чай. Инженеры и директора, магистры и доктора. И у каждого – сочная, плотная манда от тридцати до сорока пяти лет – семейные пары примерно такого возраста выпускали из Ирана в Канаду. В штанах в обтяжку. Если баба одета более чем вызывающе, к гадалке не ходи – иранка! Этим они компенсируют отсутствие свободы дома… Говорят, самолет взлетал над Ираном, а их женушки уже бежали в туалет – сбросить с себя паранджу, платок и накрасить губы поярче. Так ярко, что в Канаде помада еще года три не сходила! Их штаны врезались им в манду. Штаны? Иранки носили колготки в обтяжку… те почти лопались… я видел буквально каждую складочку манды… И все это в автобусе! Я приучился к особенной стойке, вполоборота. Так, чтобы эрекция была не видна. Все как в школе! Вторая молодость! Сучки это чувствовали, улыбались, глядя на меня… разлепляли сцепленные помадой губы. Они обожали самую яркую из самой красной. Из-за этого губы каждой до ужаса напоминали мне манду. Я чувствовал, что схожу с ума, как Женя. Пришлось купить машину. Как купить?.. Конечно, в долг. Все в долг. В Канаде все можно в долг, даже умереть в рассрочку. Я уже говорил, впрочем… Но и машина не помогла: я только и делал, что головой вертел, проезжая по улицам. Два раза в аварию попал, четырежды поцарапался, подняли страховые выплаты! Пришлось выдумать для Максима с Каролин нашего человека в Торонто. Глубоко законспирированного русского разведчика, симпатизирующего идее независимости Квебека. Платили мы ему двести долларов в месяц. Ну то есть мне. В то же время это особенно ничего не изменило, потому что мне временно перестали платить в GERNUMe. Что-то у них там не срослось, не получилось. Все как у русских принято. Много патриотизма, мало денег, и все через жопу. Так что мне пришлось вновь начать делать идиотские репортажи для радио в англоязычной провинции за 20 долларов. Долг за квартиру опять подрос. На заправке обкуренный негр куда-то нажал два раза, и с карточки моей испарились последние сорок долларов. Остатки хлеба в доме приобрели вкус лебеды. Запахло гарью. Над домом закружились чайки, намеревавшиеся отомстить за тушки павших товарок, которые мы сожрали зимой. Показались палые листья, переживавшие лето под коврами искусственного дерна. Иранцы блестели золотыми украшениями, носили джинсы а-ля 80-е и заправляли в эти джинсы рубашки. Само собой, в Канаде они чувствовали себя как дома. Канада – воплощение 80-х! Думаю, гимн страны рано или поздно изменят на какую-нибудь из песен Сиси Кейч. Кроме того, пожаловался мне Малыш Даун, его родители купили ему приставку «Марио». В двадцать первом-то веке! Но идиотам казалось, что это так мило. Ретро – это же так модно! Малыш Даун только и делал, что плевался при виде своих приемных родителей, а те, идиоты, никак понять не могли, что речь идет об отвращении, а вовсе не неконтролируемом процессе слюноотделения. У меня тоже слюни текли. Только от зависти! У них такой богатый дом был… Я приходил домой к Малышу Дауну под видом добровольца, чтобы погулять с мальчиком. Доброволец! В Канаде все обожают добровольцев, потому что это даром. Вас ждут в добровольцах на фестивалях, в фирмах, в школах и университетах, на улицах и помойках. «Компании нужны добровольцы. Стаж – неоплачиваемый». Все это подается под соусом того, что ты якобы наберешься местного опыта. Ты его наберешься! Другой вопрос, что ты с ним делать будешь. На работу тебя как не брали, так и не возьмут, горько жаловался я Малышу Дауну, выкатывая коляску с ним на улочки плато Монт-Рояль… с завистью глядя на дома богатых англичан и франкофонов… В этом квартале – никаких разногласий! Общий знаменатель, деньги. Старик, ты все видишь в черном свете, объяснял мне Малыш Даун. Замолкал, чтобы прохожие не услышали, как мы разговариваем. В конце концов, он был годовалый малыш, и не все знали, что он умеет разговаривать. Я изображал добровольца из фонда помощи Особенным Детям. Словосочетание это бесило Малыша Дауна. Можно подумать, вашу мать, сплевывал он через не выросшие еще зубы, что я не знаю, каким синдромом страдаю. Даун, Даун, Даун… Даун! Лицемерные канадские бляди, шипел Малыш Даун. Только и делают, что пытаются унизить тебя под маской заботы. Впрочем, о чем я. Ах да. Старичок, говорил он мне. Ты жалуешься, ноешь… А ведь есть множество стран, в которых живется куда хуже, чем тут. Я понимаю твой стресс. Твое отчаяние. Но представь себе на мгновение, что ты в какой-нибудь Украине сраной. Там людей живьем сжигают или снарядами огороды обстреливают. Афганистан? Пакистан? Иран этот… откуда инженеры с женами в помаде и со своим шафраном понаехали. Или тебе охота в Колумбию, на разборки наркоторговцев? Кстати, оживлялся Малыш Даун, если мы и в самом деле хотим замутить движуху с независимостью Квебека, нам нужны деньги, а что даст больше денег, чем торговля порошочком, а? Мы могли бы класть мешки с наркотиком в его детскую коляску, и туда же – деньги… Притормози, просил я его. Мы и так использовали Малыша Дауна как прикрытие. Я прикатывал коляску с ним на улице Святой Катрины – где нам неизменно рады были проститутки, наркоманы и прочее отребье вроде меня, – и катили к фургончику розового цвета. Там Максим продавал книги. Первая передвижная библиотека – книжный магазин Монреаля! Это для непосвященных… Для нас же – передовой оплот… передвижная крепость сторонников независимости. Отсюда я забирал листовки и прокламации и в коляске Малыша Дауна развозил их по району. Оставлял то там, то здесь. В листовках призывались к оружию все свободные люди Квебека. Иногда, чтобы спутать следы, мы печатали что-то вроде «Вся Канада станет мусульманской вы свиньи неверные!» и с удовлетворением смотрели в вечерних новостях очередной погром, который полиция устраивала в религиозных центрах. Тем более те и правда считали всех неверными! Иногда мы печатали фотографии депутатов Консервативной партии с фаллоимитатором на лбу. Порой, чтобы спутать следы – я считал, что это задача номер один… пусть у чекистов закружится голова… – призывали англофонов начать резню. «Сограждане! Мы в опасности… Франкоговорящие свиньи и мусульманские фанатики, которых они выпестовали своей болтовней про свободы, намереваются устроить нам погром. Мы должны действовать на опережение! Сегодня в полночь, по звуку колокола на церкви Святой Ирины, все дома с меловым рисунком лилии должны быть разграблены, а их обитатели – и взрослые и дети – вырезаны. Кровь и кинжал!» Люди нервничали, ведь лилию мы рисовали там, где придется. Все запутались, полиция нервничала, городские власти беспокоились. Этого мне и надо было. Много шума и – ничего. Моим «квакам» все это ужасно нравилось… заводило их. Они наконец-то очутились в Деле. Относительно себя я был спокоен. Полицейские патрули катили мимо. Улыбались мне и говорили быть осторожнее. Мне все верили, все меня любили. Я же bénévolé