рый автомобиль с летней резиной, без лобового стекла и навигатора. Отсутствие резины, кстати, негра и спасло – торможение оказалось таким удачным, что его выбросило не под колеса, а прямиком на балкон дома. Так он попал в квартиру. Когда выяснилось, что адрес не тот, и вообще, район не тот, было поздно. Наступала зима, квартировладелец не мог изгнать нашего африканского друга из занимаемой им жилой площади. До лета вопрос жилья решился. Оставалось разобраться с оплатой. Ахмед, мужественный, как все пакистанцы, – если, конечно, верить пакистанцу Ахмеду, – заходит в квартиру с Нимбасой (так его звали) и запирает дверь. Садится. Ждет. День, два… Ничего! Возникает дилемма. Можно выйти, чтобы купить в аптеке слабительное, и помочь Нимбасе облегчить душу и кишечник… показать, наконец, проглоченные перед вылетом из Африки алмазы. Но тогда Нимбаса может покинуть помещение. Монреаль – большой город. Ищи-свищи. Опять же, все негры на одно лицо, уверен смуглый Ахмед, неотличимый от десятков тысяч Нимедов, Сусранов, Пешваров и прочих пакинстанских Ганди. Не опознаешь! Оставалась крайняя мера. Жестокий, как все восточные люди, Ахмед отправляется на кухню, берет в руки огромный кривой нож. Сразу вспоминается история про огурцы и султана. Не слышали? Нет? Не стану и рассказывать! Ахмед идет в комнату, где совершенно излечившийся уже от Эбола смуглый Нимбаса мужественно сжимает ягодицы, останавливая естественные порывы. Надеется, что пакистанец простит долг, махнет рукой и уедет. Наивный! Ахмед входит в комнату и рассказывает Нимбасе, что именно с тем сделает, чтобы получить, наконец, доступ к вожделенным алмазам. Нимбаса бледнеет, звонит в полицию. Сразу видно, свеженький иммигрант! В полиции Нимбасе популярно – как механику Кураева – объясняют, что пока его не зарезали, тревожить органы безопасности никак нельзя. К тому же… Он женщина, подвергшаяся угрозам мужа? Нет… Несчастное животное, которое мучают хозяева? Тоже нет… Может, подросток, которому родители воспретили курить травку и трахаться в подъезде? Увы! Ну а раз так, то чего ему, собственно, нужно? В полиции бросают трубку, отчаявшийся Нимбаса, забыв о гордости Черного Континента, – Ахмед возвышается над диваном и ухмыляется как Осама, узнавший о падении башен-близнецов, – сообщает, что он животное. Домашний питомец. И его мучают! На это в полиции резонно замечают, что животные разговаривать не умеют. Ахмед начинает помахивать ножом у живота Нимбасы. Тот верещит в трубку, что он несчастный ниггер… ему срочно нужна помощь… Тетка на том конце провода механическим голосом с квебекским акцентом объясняет ему, что он допускает расистские высказывания, и это нехорошо. Ниггера сейчас зарезать! – кричит Нимбаса. Не ниггера, а чернокожего канадца, – говорит назидательно сотрудница полиции. Это ничего не менять! – верещит Нимбаса. Острие все ближе! Это менять все! – говорит сотрудница полиции и снова вешает трубку. Нимбаса глядит на Ахмеда глазами, полными слез, и дает обещание справиться с делом доставки алмазов сегодня же. Пакистанец, который уже утратил веру в человечество в целом и чернокожей его части в частности, заявляет, что не уйдет из комнаты. Нимбаса покорно вздыхает. Придется не стесняться! Он садится в угол, кряхтит… Тут Ахмед вскакивает с дивана, куда уже присел с чашечкой кофе. Велит сделать это на кусок стекла, чтобы не затерялись алмазы. Что это Нимбаса себе позволяет? Он что, скотина, что ли, животное? Это Монреаль… цивилизованный город… тут в квартирах на пол не гадят… да и пол грязный же! в крайнем случае прикрывают дерьмо тряпочкой. А их случай – особый! Нимбаса послушно обходит квартиру. Стекла нигде нет, снимают со стены зеркало. Кладут на пол, и Нимбаса глядит на повисшего над ним перевернувшегося вниз головой Нимбасу, который собирается на него посрать. Вот это фокус! Да, в Африке о таких приключениях парень и помыслить не мог. Просто работал надсмотрщиком на алмазных копях, насиловал и убивал детишек, которых туда сгоняли работать с окрестных деревень… ел человечину у двоюродного дедушки на пирах. Провинциальная африканская рутина. А тут – такая феерия! От волнения Нимбаса даже обделался. А нашему Ахмеду только этого и нужно. Он отталкивает Нимбасу, опускается на колени, и запускает руки… по локоть! буквально по плечи!.. туда, где, по его мнению, должны лежать десять алмазов, проглоченных Нимбасой в качестве скромного вклада в экономику Квебека. Ищет. На лице – блаженная улыбка. Как будто ванну из молока принимает. Все бы ничего, только Нимбаса, как и все иммигранты, оказался никчемным, пустым, тупоголовым трепачом… Самозванцем! Никаким императором его дядя не работал! Он даже графом не служил! И князем, и бароном. Обыкновенный ниггер, как их Ахмед называет. Про алмазы он все придумал, чтобы его провезли на такси даром через Монреаль. И про Эбола он придумал. Не было у него никакой Эболы. Просто обычная тропическая лихорадка, осложненная вирусом иммунодефицита, который Нимбаса подхватил, когда девчонкам в деревнях юбки задирал. Те не отказывали. Еще бы! Задирал-то он одной рукой, а в другой был автомат Калашникова. Уж насчет этого Нимбаса не соврал, да. Он и в самом деле был капо… надсмотрщик… На его счету было 2156 смертей. Он знал точно, потому что каждого убитого отмечал пятнышком туши под кожей на пятке. От этого пятки у него стали черные, что, в общем, для негра не удивительно. Собственно, я к чему. Ахмед сильно ошибся в Нимбасе, потому что именно Нимбасса был из них двоих настоящий головорез и убийца. Ахмед же был обыкновенной восточной пустышкой. Велеречивой, многословной, громогласной, и совершенно – абсолютно – пустой. Вакуум. Вот кто Ахмед. Так что, когда он стал копаться в дерьме Нимбасу, пытаясь отыскать там алмазы, немножечко потерпеть, чтобы сорвать куш – кстати, разве не тем же самым мы занимаемся всю жизнь? – Нимбасу подошел сзади, достал из штанов специальный шнурочек… Накинул на шею пакистанцу. Крутанул так, крутанул этак. Перекрутил, раскрутил. Играл, как кошка с мышью. Ахмед – жирная, глупая восточная мышь – пищал, хрипел и сопел носом, из которого текли сопля вперемешку с кровью. Задушил его Нимбаса примерно на пятый час этих с ним игр. Позже объяснил мне, почему. Дело в том, Мастер, говорил мне Нимбаса, хотя я очень и не любил, когда меня так называют, но ему позволял – уж очень многим Нимбаса оказался мне обязан, – что убийство – это как секс. Нужно смотреть в глаза бабе, которую трахаешь. И человеку, которого убиваешь. Это так… сладко. А слаще всего – смотреть в глаза человеку, которого и убиваешь, и трахаешь. Я тогда даже спрашивать не стал, что он с Ахмедом еще сделал, помимо того, что задушил! Но в целом мысль Нимбасы мне понятна. Что-то такое от Чингисхана мы уже слышали. Многие люди сейчас живут, воспроизведя – бессознательно – опыт предшествующих поколений. С очаровательной наивностью открывают для себя принципы «Государя», основы «Государства», героизм «Анабасиса». И снова и снова им кажется, что все это – в первый раз. Только с ними! Этим нынешнее человечество страшно похоже на подростка. Максимализм! Неприятие опыта! Наивная вера в свою уникальность! А что в них уникального? Мешки с мясом, дерьмом и кровью. Стоит надавить каждый из них, как все это – уж по меньшей мере, дерьмо и кровь, – начинает брызгать. Ахмед не стал исключением. Когда Нимбаса душил пакистанца, у того текла кровь из носа, ушей и даже глаз. Ну и дерьмо отовсюду. Конечно, алмазов там не было. Просто органика… Омертвевшие части тела. Когда Ахмед умер, Нимбаса разделся и танцевал, голый, у зеркала. В окне блестели вдалеке небоскребы в даун-тауне Монреаля. Самолеты взлетали и садились, иммигранты волнами катились в город: сначала гигантская, страшная волна попадала на умело созданный волнорез – иммиграционные службы контроля… расселение по районам… распределение по квалификации… – и вот уже огромная стена цунами, грозившая похоронить под собой город, оседает, падает, растекается жалкими ручейками. Нимбаса очень жалел Ахмеда. И еще больше – себя! Ведь он, Нимбаса, еще в Африке стал подозревать, что с ним что-то не так. Одна белая сучка, толстожопая сотрудница какого-то гуманитарного фонда со сложно произносимым названием – Нимбаса выкрал ее из палаточного лагеря беженцев, где та учила детей читать, и неделю трахал в джунглях, перед тем как изрубить мачете, – все ему растолковала. По-научному! Оказалось, что у Нимбасы психологические проблемы, обусловленные враждебной средой и детской травмой. Отец трахал его мать (точнее говоря, семерых матерей, потому что у старика было семь жен) у Нимбасы на глазах. Это, вкупе с недостаточными средствами воспи… Дальше сучка ничего не сказала, потому что Нимбаса уже крошил ее мачете, как томат на соус, и получал свой очередной рабочий оргазм. Да, он кончал, только убивая. Бывает! Я знавал людей, который куда худшие вещи проделывали, чтобы кончить. Так Нимбаса и сказал. Бедняга от счастья и радости, что его хоть кто-то понял, со слезами на глазах упал на колени. Он и так многим обязан Мастеру, а тут… Да ладно, Нимбаса, брось, говорил я. Чем же он был мне обязан? Все просто. Я видел в Нимбасе того же, кого видел и в других. Человека. Это не звучало для меня гордо, но и не выглядело приговором. Меня не смущал цвет кожи Нимбасы. Черные, по-моему, такие же ублюдки, как и белые! И ничем в своей у