ал! Он даже графом не служил! И князем, и бароном. Обыкновенный ниггер, как их Ахмед называет. Про алмазы он все придумал, чтобы его провезли на такси даром через Монреаль. И про Эбола он придумал. Не было у него никакой Эболы. Просто обычная тропическая лихорадка, осложненная вирусом иммунодефицита, который Нимбаса подхватил, когда девчонкам в деревнях юбки задирал. Те не отказывали. Еще бы! Задирал-то он одной рукой, а в другой был автомат Калашникова. Уж насчет этого Нимбаса не соврал, да. Он и в самом деле был капо… надсмотрщик… На его счету было 2156 смертей. Он знал точно, потому что каждого убитого отмечал пятнышком туши под кожей на пятке. От этого пятки у него стали черные, что, в общем, для негра не удивительно. Собственно, я к чему. Ахмед сильно ошибся в Нимбасе, потому что именно Нимбасса был из них двоих настоящий головорез и убийца. Ахмед же был обыкновенной восточной пустышкой. Велеречивой, многословной, громогласной, и совершенно – абсолютно – пустой. Вакуум. Вот кто Ахмед. Так что, когда он стал копаться в дерьме Нимбасу, пытаясь отыскать там алмазы, немножечко потерпеть, чтобы сорвать куш – кстати, разве не тем же самым мы занимаемся всю жизнь? – Нимбасу подошел сзади, достал из штанов специальный шнурочек… Накинул на шею пакистанцу. Крутанул так, крутанул этак. Перекрутил, раскрутил. Играл, как кошка с мышью. Ахмед – жирная, глупая восточная мышь – пищал, хрипел и сопел носом, из которого текли сопля вперемешку с кровью. Задушил его Нимбаса примерно на пятый час этих с ним игр. Позже объяснил мне, почему. Дело в том, Мастер, говорил мне Нимбаса, хотя я очень и не любил, когда меня так называют, но ему позволял – уж очень многим Нимбаса оказался мне обязан, – что убийство – это как секс. Нужно смотреть в глаза бабе, которую трахаешь. И человеку, которого убиваешь. Это так… сладко. А слаще всего – смотреть в глаза человеку, которого и убиваешь, и трахаешь. Я тогда даже спрашивать не стал, что он с Ахмедом еще сделал, помимо того, что задушил! Но в целом мысль Нимбасы мне понятна. Что-то такое от Чингисхана мы уже слышали. Многие люди сейчас живут, воспроизведя – бессознательно – опыт предшествующих поколений. С очаровательной наивностью открывают для себя принципы «Государя», основы «Государства», героизм «Анабасиса». И снова и снова им кажется, что все это – в первый раз. Только с ними! Этим нынешнее человечество страшно похоже на подростка. Максимализм! Неприятие опыта! Наивная вера в свою уникальность! А что в них уникального? Мешки с мясом, дерьмом и кровью. Стоит надавить каждый из них, как все это – уж по меньшей мере, дерьмо и кровь, – начинает брызгать. Ахмед не стал исключением. Когда Нимбаса душил пакистанца, у того текла кровь из носа, ушей и даже глаз. Ну и дерьмо отовсюду. Конечно, алмазов там не было. Просто органика… Омертвевшие части тела. Когда Ахмед умер, Нимбаса разделся и танцевал, голый, у зеркала. В окне блестели вдалеке небоскребы в даун-тауне Монреаля. Самолеты взлетали и садились, иммигранты волнами катились в город: сначала гигантская, страшная волна попадала на умело созданный волнорез – иммиграционные службы контроля… расселение по районам… распределение по квалификации… – и вот уже огромная стена цунами, грозившая похоронить под собой город, оседает, падает, растекается жалкими ручейками. Нимбаса очень жалел Ахмеда. И еще больше – себя! Ведь он, Нимбаса, еще в Африке стал подозревать, что с ним что-то не так. Одна белая сучка, толстожопая сотрудница какого-то гуманитарного фонда со сложно произносимым названием – Нимбаса выкрал ее из палаточного лагеря беженцев, где та учила детей читать, и неделю трахал в джунглях, перед тем как изрубить мачете, – все ему растолковала. По-научному! Оказалось, что у Нимбасы психологические проблемы, обусловленные враждебной средой и детской травмой. Отец трахал его мать (точнее говоря, семерых матерей, потому что у старика было семь жен) у Нимбасы на глазах. Это, вкупе с недостаточными средствами воспи… Дальше сучка ничего не сказала, потому что Нимбаса уже крошил ее мачете, как томат на соус, и получал свой очередной рабочий оргазм. Да, он кончал, только убивая. Бывает! Я знавал людей, который куда худшие вещи проделывали, чтобы кончить. Так Нимбаса и сказал. Бедняга от счастья и радости, что его хоть кто-то понял, со слезами на глазах упал на колени. Он и так многим обязан Мастеру, а тут… Да ладно, Нимбаса, брось, говорил я. Чем же он был мне обязан? Все просто. Я видел в Нимбасе того же, кого видел и в других. Человека. Это не звучало для меня гордо, но и не выглядело приговором. Меня не смущал цвет кожи Нимбасы. Черные, по-моему, такие же ублюдки, как и белые! И ничем в своей ублюдочности они не уступают желтым! Единственные, кто хоть немного сохранил в себе что-то… человеческое – краснокожие. Но их нет. Их вырезали. Собственно, поэтому их жалкие остатки еще и считаются людьми. Будь их чуть побольше, имей они возможность – как черные, белые или желтые – усесться кому-то на грудь… уж будьте покойны – ублюдками стали бы и краснокожие. В этом весь фокус. Парадокс цивилизации. Человечность – удел проигравших. А я – лузер от самого своего рождения. Поэтому я – лучший друг сирых, убогих, нагих и извращенцев. Типа Нимбасы, который устроился от безысходности – все, что он съел в Африке, ему пришлось высрать во время приключения с Ахмедом – в компанию по перевозкам. Само собой, парня травили. Молдаване – страшные расисты. А грузчики – почти сплошь все молдаване. Чего только не выслушал о себе Нимбаса, представившийся нам всем Сэмом, студентом из Франции, у которого в Париже двое детей. Черная жопа, обезьяна, животное с двумя руками и человеческой головой, сын гориллы, шимпанзе и путешественника Ливингстона… Бедолага плакал ночами! Убить всех грузчиков он просто бы не смог физически, да и зарабатывать где-то надо. Чувствовал себя изгоем! По ночам, пытаясь развеяться, выходил на станцию метро Place des arts и подбирал в переходе под стеклянным куполом шлюшку в военных ботинках и хипповской куртке. Лет двадцати – двадцати пяти. Мыл, причесывал. Трахал. Ну и, вестимо дело, убивал. Он позже мне во всем этом признался. В знак доверия! Мастер, сказал он мне, я не могу дать тебе алмазов или мальчиков… лошадей или землю… Поэтому я отдам тебе все, что у меня есть. Мою тайну. И раньше чем я успел остановить его, рассказал все, как на духу. В Монреале он, как кот, давивший птенчиков, расправился с дюжиной беззащитных попрошаек. Причем первых пятерых он еще и съел. Как и Ахмеда! Это-то как раз я понял… Первые две недели работаешь на чек, и денег нет. Сил тратишь уже намного больше, чем когда лежишь на диване, так что… Нужно питаться! Хорошо кушать! Поэтому Ахмеда и шлюшек Нимбаса-Сэм варил и ел первое время своей работы грузчиком. А потом пошли чеки. Купил еды… Телевизор. Новый диван… Спиннинг… Нет, рыбалка Нимбасе совершенно безразлична, но ведь к спиннингу полагается леска. Целая катушка прочной, толстой, качественной лески. Такая на глотке, когда душишь, даже и не видна. Человек, словно околдованный, хрипит и синеет и все смотрит, смотрит и смотрит тебе в глаз… Сэм, прошу тебя, просил я Нимбасу. Тот говорил – да, Мастер. Мастером он звал меня потому, что каким-то чудом узнал, что я пишу книги. Хотя отчего чудом. Ведь Нимбаса, в отличие от молдаван, эмигрировавших в Монреаль, умел читать, писать и пользоваться поисковыми системами в Интернете. Так вы писатель! К тому времени он уже обращался ко мне на «вы». Я не материл его в лицо, не говорил о нем гадостей за спиной и справедливо распределял нагрузку, когда нам выпадал сюрприз в виде беговой дорожки или стиральной машинки со стальной центрифугой и на цементной подошве. Отнесся как к человеку! А потом еще и писателем оказался… Нимбаса был африканцем, поэтому образованных людей уважал. В этом африканцы отличаются от молдаван, да. Тем приходилось врать, всячески занижать уровень… С молдаванами мы сошлись на том, что у меня диплом колледжа. Но и это чересчур. Большинство моих коллег и школу-то не закончили. Но им можно – молдаване люди смышленые с рождения, сообразительные. Талантливая нация… не то что эти мрази черножопые, ниггеры сраные. Молдаванам университеты не нужны. Жизнь в Молдавии – наши университеты! А ну-ка, поторапливайся, жопа черножопая! Послушный Сэми-Нимбаса, потея, носил коробки и слушал, как над ним издеваются. Тут на погрузки пришел я. Рассказал ему про Абиссинию… путешествия Марко Поло… про то, как проводники лечили Ливингстонову лихорадку паром… копи царя Соломона… а? Обращался на «вы», желал доброго дня, интересовался здоровьем детей. Меня не то чтобы очень интересовало это. Я просто дал себе слово бриться каждое утро и постараться не опуститься, насколько это возможно. Конечно, слова я не сдержал. Но попытка состоялась. И она принесла мне – словно бутылку с письмом на берег волной вынесло – преданного друга. Нимбаса в рот мне смотрел. Это нам очень пригодилось, когда парни из Армии Освобождения Квебека что-то заподозрили и решили взять меня за задницу. Тут-то Нимбаса и провернул для меня парочку операций, благодаря которым моя пошатнувшаяся в глазах квебекуа репутация свирепого русского – отчаянного сепаратиста… – вновь укрепилась. Да, Нимбаса убивал для меня людей. В смысле, я просил его об этом. Но это ерунда в сравнении с тем, что я напомнил ему о том, что он – чело