блюдочности они не уступают желтым! Единственные, кто хоть немного сохранил в себе что-то… человеческое – краснокожие. Но их нет. Их вырезали. Собственно, поэтому их жалкие остатки еще и считаются людьми. Будь их чуть побольше, имей они возможность – как черные, белые или желтые – усесться кому-то на грудь… уж будьте покойны – ублюдками стали бы и краснокожие. В этом весь фокус. Парадокс цивилизации. Человечность – удел проигравших. А я – лузер от самого своего рождения. Поэтому я – лучший друг сирых, убогих, нагих и извращенцев. Типа Нимбасы, который устроился от безысходности – все, что он съел в Африке, ему пришлось высрать во время приключения с Ахмедом – в компанию по перевозкам. Само собой, парня травили. Молдаване – страшные расисты. А грузчики – почти сплошь все молдаване. Чего только не выслушал о себе Нимбаса, представившийся нам всем Сэмом, студентом из Франции, у которого в Париже двое детей. Черная жопа, обезьяна, животное с двумя руками и человеческой головой, сын гориллы, шимпанзе и путешественника Ливингстона… Бедолага плакал ночами! Убить всех грузчиков он просто бы не смог физически, да и зарабатывать где-то надо. Чувствовал себя изгоем! По ночам, пытаясь развеяться, выходил на станцию метро Place des arts и подбирал в переходе под стеклянным куполом шлюшку в военных ботинках и хипповской куртке. Лет двадцати – двадцати пяти. Мыл, причесывал. Трахал. Ну и, вестимо дело, убивал. Он позже мне во всем этом признался. В знак доверия! Мастер, сказал он мне, я не могу дать тебе алмазов или мальчиков… лошадей или землю… Поэтому я отдам тебе все, что у меня есть. Мою тайну. И раньше чем я успел остановить его, рассказал все, как на духу. В Монреале он, как кот, давивший птенчиков, расправился с дюжиной беззащитных попрошаек. Причем первых пятерых он еще и съел. Как и Ахмеда! Это-то как раз я понял… Первые две недели работаешь на чек, и денег нет. Сил тратишь уже намного больше, чем когда лежишь на диване, так что… Нужно питаться! Хорошо кушать! Поэтому Ахмеда и шлюшек Нимбаса-Сэм варил и ел первое время своей работы грузчиком. А потом пошли чеки. Купил еды… Телевизор. Новый диван… Спиннинг… Нет, рыбалка Нимбасе совершенно безразлична, но ведь к спиннингу полагается леска. Целая катушка прочной, толстой, качественной лески. Такая на глотке, когда душишь, даже и не видна. Человек, словно околдованный, хрипит и синеет и все смотрит, смотрит и смотрит тебе в глаз… Сэм, прошу тебя, просил я Нимбасу. Тот говорил – да, Мастер. Мастером он звал меня потому, что каким-то чудом узнал, что я пишу книги. Хотя отчего чудом. Ведь Нимбаса, в отличие от молдаван, эмигрировавших в Монреаль, умел читать, писать и пользоваться поисковыми системами в Интернете. Так вы писатель! К тому времени он уже обращался ко мне на «вы». Я не материл его в лицо, не говорил о нем гадостей за спиной и справедливо распределял нагрузку, когда нам выпадал сюрприз в виде беговой дорожки или стиральной машинки со стальной центрифугой и на цементной подошве. Отнесся как к человеку! А потом еще и писателем оказался… Нимбаса был африканцем, поэтому образованных людей уважал. В этом африканцы отличаются от молдаван, да. Тем приходилось врать, всячески занижать уровень… С молдаванами мы сошлись на том, что у меня диплом колледжа. Но и это чересчур. Большинство моих коллег и школу-то не закончили. Но им можно – молдаване люди смышленые с рождения, сообразительные. Талантливая нация… не то что эти мрази черножопые, ниггеры сраные. Молдаванам университеты не нужны. Жизнь в Молдавии – наши университеты! А ну-ка, поторапливайся, жопа черножопая! Послушный Сэми-Нимбаса, потея, носил коробки и слушал, как над ним издеваются. Тут на погрузки пришел я. Рассказал ему про Абиссинию… путешествия Марко Поло… про то, как проводники лечили Ливингстонову лихорадку паром… копи царя Соломона… а? Обращался на «вы», желал доброго дня, интересовался здоровьем детей. Меня не то чтобы очень интересовало это. Я просто дал себе слово бриться каждое утро и постараться не опуститься, насколько это возможно. Конечно, слова я не сдержал. Но попытка состоялась. И она принесла мне – словно бутылку с письмом на берег волной вынесло – преданного друга. Нимбаса в рот мне смотрел. Это нам очень пригодилось, когда парни из Армии Освобождения Квебека что-то заподозрили и решили взять меня за задницу. Тут-то Нимбаса и провернул для меня парочку операций, благодаря которым моя пошатнувшаяся в глазах квебекуа репутация свирепого русского – отчаянного сепаратиста… – вновь укрепилась. Да, Нимбаса убивал для меня людей. В смысле, я просил его об этом. Но это ерунда в сравнении с тем, что я напомнил ему о том, что он – человек и обладает каким-никаким, но все же достоинством. Пусть он и называл за это меня ненавистным мне словом Мастер. В конце концов, Мастером я уже не был. Или еще не стал. Все, что у меня оставалось из прошлой жизни, – желание иногда выкрикнуть слова, приходившие мне в голову, в бездонный колодец. Иногда я усилием воли справлялся с позывом. Тогда на моей голове шевелились ослиные уши. Уж лучше кричать! Я срывал тростник, я делал из него флейту и платил семь долларов четырнадцать центов за то, чтобы эту флейту принес из школы мой сын. Он играл на ней нежные, печальные песни… изредка перебивая их героическими пэанами