ить все это говно на меня, пока мы с ним едем и перевозим имущество толстой индуски, разошедшейся с мужем-квебекуа. Она думала, он настоящий мужик – будет ее трахать, бить по выходным, заведет себе вторую жену, сделает ей ребятишек пять и обольет серной кислотой, когда она выпьет чашечку кофе с другим мужиком в баре по соседству. Какая глупость! Это же квак! Он трахал ее раз в месяц, не ударил ни разу, прожил с ней пять лет, предохраняясь так, как будто это он мог залететь, а не она. А когда увидел в баре с кофе и мужиком, написал по электронной почте письмо, спрашивал: уйти ли ему сегодня на ночь или она с другом пойдет в отель? Ну и дела! Это что, мужчина? Так что мы увезли индуску от ее квакающего канадца: ее мебель, холодильники и даже старый, потрескавшийся аквариум. И бультерьера. Он был живой, кусался… Так что я отвлекал псину, размахивал руками у нее перед акульим носом, а Сережа Грей накинул на пса сзади старое, пыльное, вонючее одеяло. Мы замотали собаку, быстро заклеили скотчем. Получился безумный сверток, типа куколки. Из нее явно должна была выпорхнуть разъяренная бабочка, так что я постарался смыться с разгрузки поскорее. Но это позже. А пока Сережа Грей рассказывал мне, как презирает тех молдаван, которые предпочитают партнерству с Востоком союз с Западом, и тому подобную хренотень, до которой мне дела не было. Чем глубже яма с дерьмом, тем выше пики геополитики, которые покоряют выходцы из бывшего СССР. Общее безумие… Вообще-то, Грей не должен был выходить на погрузки. Он владел грузовиком… именно владел – как русский князь волостью… но его водитель, Виталик-засранец, в очередной раз заработал диарею. Съел что-то испорченное, заел яблочками, запил пивком. Наутро лопнул, запачкал всю квартиру. Пришлось переезжать. Поэтому компанию мне составил Грей. С перекошенным на одну сторону ртом, маленький патриот русской Молдавии. Всю эту болтовню я выслушивал десять часов. Конечно, индуска не дала чаевых. Конечно, Грей сказал, что у него нет сдачи с двухсот пятидесяти долларов. Дали нам двести пятьдесят, должны были двести сорок. Конечно, Грей не поделил со мной те десять долларов чаевых, что вымогнул таким образом с индуски. На прощание он сказал мне, что мы, русские Молдавии, должны держаться единым фронтом… Задушить ползучую гидру румынского унионизма! И ушел, с моими пятью долларами в кармане. Как дико слушать все это здесь, в далекой и совершенно чуждой всем этим африканским и восточноевропейским страстям Канаде. Как нелепо! Но они не понимали этого… Они готовы были – да почему были, они готовы и сейчас – удавить друг друга из-за доллара… пятидесяти центов… Но при этом страстно желали, требовали!.. чтобы все проявляли немыслимое единение в деле, которое именно им… каждому из них… казалось важным и необходимым. Если мой собеседник был сторонником ЕС – что бы это ни значило – он считал, что все четыре миллиона молдаван должны встать и пойти туда. Остальные – гниды! Твари, суки, мрази черножопые. Ну и их противники вели себя так же. Когда заканчивались темы родины, начиналась болтовня про педерастов. Даунов. Тупых канадцев. Ниггеров. Иммигрантишек понаехавших. Засранец, приземлившийся в аэропорту Трюдо в августе, к октябрю, оперившись и поднабравшись сил, толкал речи про то, что в Квебеке и так уже слишком много понаехавших… Пора бы прикрыть шлюзы! едет всякое быдло… Невоспитанное, бескультурное… Особенно ниггеры! То ли дело молдаване. Почему не перевезти в Канаду все 4 миллиона молдаван? Они бы могли тут устроить великое противостояние. Стучаться лбами: кто за ЕС, а кто, значит, за Евразию. Самое смешное, что ни в ЕС, ни в Евразии о молдаванах и слыхом не слыхивали. И в Канаде тоже. Следовало всем говорить, что ты из России. Многих молдаван это раздражало, они входили в путанные объяснения… Просили показать карту мира, если есть в доме… а уж они обведут красным ту самую страну, из кото… Ошалевшие от напора квебекцы улыбались, отходили осторожно в сторону. Иммигрант, который еще не понял, что он для местных – что-то вроде собаки, – та же собака, только опасная, потому что непредсказуемая и слегка бешеная. Наподобие того бультерьера, что мы с Греем забыли в квартире индуски замотанным в скотч и который, вырвавшись ночью на свободу – прогрыз дыру, – искусал хозяйку насмерть. Без головы оставил! Но мне было уже все равно: когда я прочитал об этом в статье издания La Presse, подписанной именем моего доброго друга Марио, мой самолет уже взлетал, уже несся во тьму над Атлантикой. Я летел в темноте, и лишь огонек на крыле мигал в мое окошко. Но я видел во тьме многое. Волны Атлантики, забытые суда финикиян, унесенных от проливов ветрами и странными течениями… Кусок Атлантиды… Я видел Иеманжу, богиню вод, и даже три каравеллы Колумба. Они отсалютовали мне, я помахал рукой, чувствуя, как на глазах закипают слезы. Понеслись Гольфстримом! Теплые слезы омыли мои глаза и закапали на щеки, а с них – потекли на одежду. Самолет заполнился водой, стал желтой подводной лодкой – мы обогнали ночь и на нас пали первые лучи Солнца, – и мы запели, хлопая в такт стюардессам. Те раздавали сигареты с травкой, сладости и колокольчики. А еще – ловцы снов. Сделанные из перьев чаек и синиц, те шелестели у наших голов, отлавливая малейшие проявления нелояльности Короне Ее Величества. Преступников сбрасывали через иллюминаторы в воду прямо над прибрежной полосой Гренландии. Там их подбирали эскимосы, перевоспитывали. Многие оставались на острове навсегда. До Парижа, таким образом, добралась половина пассажиров, не больше. Среди них был я. Добравшись до отеля – выставку организовывали русские… само собой, меня забыли встретить… – я бросился в ванную. Набрал воды, нырнул. Открыл глаза и увидал, как среди колышущихся водорослей струятся со дна ручейки золотых. Это монеты с затонувших испанских галеонов всплывали на поверхность. Их звало к себе Солнце ацтеков, которым и принадлежало золото. Как и Солнце. Так что монеты не смели ослушаться. Текли и текли… Зрелище завораживало! Любуясь им, я забыл вынырнуть и утонул.