— Да заткнись ты! Плевать мне на Бога!
Астарлоа соскочил с кровати, словно распрямившаяся пружина, поразительно быстро и энергично для своей полноты. Он ринулся на Килеса, сгреб его за воротник левой ручищей, сжал правую в кулак и, точно булавой, без особой спешки и с сокрушительной силой, три раза подряд впечатал его в лицо сокамерника. Килес истошно, пронзительно завизжал, как свинья, которую режут. Он все время порывался защитить лицо, дать сдачи ему даже в голову не приходило. После третьего удара из носа Килеса ручьем хлынула кровь. Астарлоа застыл с рукой, занесенный для четвертого удара, и оцепенело уставился на окровавленные костяшки пальцев. Словно сломленный усталостью, он выпустил свою жертву и сказал самому себе:
— Я схожу с ума… Если я не выйду отсюда в ближайшее время, я и вправду рехнусь…
Вслед за этим он тяжело повалился ничком на постель, словно громоздкий тюк. Килес с беспокойством смотрел на него, придушенно всхлипывая и заливаясь слезами, катившимися по распухшим щекам.
В то самое время, когда в землянке разворачивалась эта драма, Хульен и его родители наслаждались свежестью летнего вечера, сидя у дверей своей хибары. Перу, выполнив положенные обязанности цербера, отправился обратно в город. Он успел исчезнуть вовремя, так как почти сразу после его ухода к ним пришел повидаться Сигор, единственный сын Хульена, не подозревавший, что его отец являлся членом ЕТА. Семнадцатилетний юноша отличался неуравновешенностью и низким уровнем умственного развития: оба недостатка усугублялись регулярным употреблением дешевого наркотика — порошка сульфата анфетамина — проще говоря, «спида». Сигор жил в Элоррио со своей матерью.
— Ну и чудаки эти испанцы! Мы одного чуть не причастили тут в пивной из-за того, что нарывался. Но нам не дали, потому что он был просто чурбан, который пришел побазарить и схватился за пушку. Я сказал ему, что стоит им дать под зад, как наступит тишь и гладь. И что не прочь потрепаться о похищениях. Что всех испанцев, испанское государство, ладно, и Францию туда же, всех их надо взаправду посадить под замок в Эускаль Эрриа.
Умолкнув, Сигор от души хлебнул черного пойла из большой дюралевой фляги.
— Сигор, будет тебе наливаться, похоже, ты уже хорошо погулял во время праздников в городе. Одного пьянчуги нам в семье за глаза хватает, — сказала мать и презрительно посмотрела на мужа.
— Не переживай, бабуля, это ведь всего лишь лимонад, — оправдывался парень.
— И как прошли праздники? — спросил Хульен. — У меня не было времени ни пропустить пару стаканчиков в компании, ни в картишки переброситься.
— Очень здорово, — ответил сын. — В первый день мы сколотили крест. И поставили его у входа в город, у дверей бара, и требовали раскошелиться в пользу заключенных всех, кто хотел попасть в город. Кто не платил, тот не входил…
— Ну сущий дьяволенок, — сказала мать, с дурацкой ухмылкой покачивая головой.
— А потом все уроды, какие есть в городе, устроили демонстрацию в защиту двух стручков, заложников… Ладно, насчет одного, который из андалузского пекла, пока еще не ясно, правда ли на сей раз… И мы их хорошенько поучили камнями… Пока не явились солдафоны, и тогда мы им тоже показали. И даже кинули один «коктейль Молотова», во как.
— С этими хануриками надо держать ухо востро, сынок, иначе ты все одно плохо кончишь. Вот возьмут тебя за задницу… — предостерегла бабушка мальчишку, который выхлебал свой лимонад до последней капли.
— Твой внук не промах, — с гордостью сказал Хульен, ласково похлопав сына по плечу.
— Ты не видел, как эти солдафоны разозлились, когда мы кричали им — во послушай: «Пим-пам-пум! Вам каюк! Ужо погодите, мы вас всех подвесим!»
— Схожу на огород, взгляну, как растет латук, — сказал отец.
Он встал со стула, напялил свою древнюю шапчонку и исчез с непроницаемым выражением лица.
— Ты кого это хочешь провести? Где же ты схоронил бутылочку, в капусте? — прокаркала мать.
— Летом еще не время капусте, — внес поправку отец из темноты.
— Да какая разница…
Последнее слово всегда оставалось за матерью, с кем бы она ни говорила, и муж не являлся исключением.
— Как поживает твоя мама? — спросил Хульен Сигора, старательно изображая безразличие.
— Старушка? Нормально… Нынче она работает в парикмахерской.
— У нее… Она встречается с кем-нибудь? Сумерки скрыли внезапное смущение Хульена — бедняга весь покраснел, но голос его не дрогнул.
— По-моему, да, с одним типом из Баракальдо, он продает всякую всячину ветеринару и довольно часто бывает в городе. Но меня это не особенно колышет…
— Чего можно ждать от чужачки из Касереса? — изрекла мать.
Хульен умолк и печально смотрел на черную громаду леса. Все трое притихли, слышалось только надоедливое стрекотание сверчков.
Два дня спустя, когда настал час кормежки, Хульен сфотографировал Килеса с выпуском ежедневной газеты «Эхин» в руках, позаботившись, чтобы дата оказалась в фокусе. Астарлоа наблюдал за процедурой, сидя на своей койке. Перу держал их под прицелом «браунинга», стоя на верхней перекладине лестницы.
— А я знаю, зачем ты это делаешь. Чтобы все поняли, что меня вправду похитили, — сообщил Килес, довольный своим умозаключением.
Баски в разговор не вступали. Они собрались уходить.
— Одну минуту, пожалуйста, — попросил Астарлоа с подчеркнутым смирением.
Хульен обернулся с лестницы, Перу снова поднял пистолет.