Одна только мысль, что я снова в игре, после долгого-долгого перерыва, прояснила голову и вернула хорошее настроение. Более того, все тревоги, обуревавшие меня совсем недавно, мгновенно забылись, в том числе и сходство доньи Марии с Марианой — что, учитывая, сколько непонятного меня беспокоило прежде, само по себе достойно удивления.
Я ничуть не раскаивался, что передумал возвращаться в отель.
Энкарнита — так звали блондинку — играла как придется: она, не устояв перед искушением уличить соперника в обмане, отваживалась открываться при самых простых объявлениях, которые можно переиграть без труда. Моисей, сидевший справа от меня, — обе женщины расположились за стойкой, а мы напротив, по другую ее сторону — предпочитал, однако, не рисковать, и, думаю, играл почти наверняка, делая ставку на очень сильную комбинацию, которую практически невозможно перебить; блефовал он только тогда, когда иного выхода не оставалось. Но донья Мария блефовала мастерски: играть с ней было истинным удовольствием. Она дважды надула меня. Распознать, когда она блефует, оказалось очень сложной задачей, и она неоднократно ловко обводила меня вокруг пальца, заставив поверить в существование комбинации, которой в помине не было.
Разумеется, успех или неудача не особенно влияли на состояние кошелька: тот, кто проигрывал три раза кряду, выкладывал на стойку один дуро и выбывал до конца текущей партии; следовательно, взявший банк забирал всего пятнадцать песет. Каждый кон выигрывали мы с хозяйкой, поэтому самой интересной частью раунда становился его финал, когда двое других выходили из игры, и мы оставались лицом к лицу.
Незаметно пролетел час — за это время мы успели сыграть партий шесть-семь, и Энкарнита с Моисеем ушли. Моисей дважды проиграл, в третьем круге первый ход был с его руки. Проигрыш отмечался занятными покерными фишками, разноцветными металлическими мушками тонкой работы; как объяснила донья Мария, их подарил постоянный клиент, одно время регулярно наведывавшийся в кабачок. В открытую перед пианистом легли туз и валет; он подвинул Энкарните три кости втемную и объявил двойную пару означенного достоинства. Энкарнита, не раздумывая, открыла кости: двух пар не получилось. Моисей разъярился. Он счел полным идиотизмом, что девчонка стала проверять простейшую ставку, сделанную для затравки, которую сам Бог велел повышать — между нами, практически все обычно принимают за чистую монету первоначальный блеф; он решил, что она нарочно сыграла с ним скверную шутку. С ребяческой шкодливой ухмылкой он извлек свой стеклянный глаз и бросил его в стакан с пивом девушки. Энкарнита ужасно рассердилась, схватила потертую сумочку и выбежала вон, обозвав обидчика мерзким старикашкой.
— Моисей, я много раз предупреждала, чтобы ты больше не смел этого делать, — строго выговорила ему донья Мария. — Это просто отвратительно, вот тебя отовсюду и выгоняют… Умоляю, простите за это неприятное происшествие, — обратилась она ко мне.
— Не стоит беспокоиться, ничего страшного не случилось… даже забавно. С видом заговорщика я улыбнулся пианисту, но тот был слишком занят, вылавливая салфеткой протез из стакана и бормоча извинения себе под нос. Головы он не поднимал, полагаю, чтобы не демонстрировать нам пустую глазницу.
— Продолжим? — добавил я.
— Разумеется. Моисей, ставь дуро, у тебя три проигрыша.
— С вашего позволения, донья Мария, я тоже хотел бы откланяться. Я уже потерял шесть дуро, многовато для меня, — ответил Моисей.
Сначала он быстрым движением водворил глаз на место, повернувшись к нам спиной, затем расплатился.
Донья Мария проводила его к выходу и заперла за ним дверь на ключ.
— Мы остались вдвоем. Вам не кажется, что уже слишком поздно, Хуан? Или поиграем еще немного?
Она в первый раз назвала меня по имени — хотя не помню, когда это я успел представиться — пристально глядя на меня огромными черными глазами. И тогда я внезапно почувствовал непреодолимое влечение, округлое тело призывно манило и сулило неземное наслаждение. Мне стоило немалых усилий удержаться и не броситься к ней с поцелуями.
До той минуты она казалась мне лишь красивой зрелой женщиной, поразительно похожей на Мариану, но она не пробуждала во мне сладострастия. В один миг все изменилось, и я подумал, что в завершение ночи — а меня уже абсолютно не волновало ни когда я вернусь в отель, ни перспектива отложить отъезд на сутки — меня, возможно, ждет весьма приятный сюрприз.
— Я с радостью буду играть столько, сколько вы хотите… и во что хотите. Вы волшебно красивы.
Как я понял, мое разгоравшееся вожделение не осталось незамеченным, дама видела меня насквозь и дала понять, что не имеет ничего против. Но она не походила на женщину, с которой уместен грубый натиск, и это я тоже понимал.
— Вы чудесно играете в обманный покер… Могу теперь я угостить вас рюмочкой коньяка?
— Польщена… и спасибо за комплимент. Донья Мария выразилась двусмысленно, не уточнив, за что именно благодарит, за похвалу красоте или за лестные слова об умении играть. Она налила коньяк нам обоим; в самом начале игры она также составила мне компанию, пригубив коньяк. Я был уже изрядно пьян, однако разум оставался ясным — как это происходит, когда внимание сосредоточено на чем-то важном, не позволяя расслабиться.
Я собрал пять костяшек и положил их в стаканчик из мягкой кожи.