Мэри вдруг услышала, как он откашлялся, намереваясь что-то сказать, но ничего не произнес, только ветер снова зашептал свои секреты. Девушка подумала, как далеки они друг от друга, два человека, волею случая оказавшиеся в этом месте, но разделенные вечностью. Ей стало страшно, что она может стать пленницей чуждой ей воли, раствориться в его тени, погибнуть как личность.
Ветер усилился, налетая на камни, он оставлял за собой стоны и рыдания. Этот ветер был ниоткуда и летел в никуда. Он поднимался от камней и с земли внизу, он завывал в пещерах и ущельях скал — сначала вздох, потом жалобное стенание — отзываясь в воздухе зловещим заунывным хором мертвецов.
Мэри плотнее закуталась в плащ и натянула капюшон, чтобы не слышать, но ветер свирепел, трепал волосы, заползал вглубь пещеры холодными колючими порывами.
Было непонятно, откуда он появился: внизу густой туман и облака создавали естественный заслон. Здесь же, на вершине, ветер бушевал, нашептывая неясные страхи, рыдая от воспоминаний об отчаянии и кровавых битвах седых веков, скорбел об одиночестве пещерным эхом, прямо над головой девушки, словно сами Боги извергали звуки с устремленной в небо вершины Рафтора. Мэри казалось, что она слышит множество голосов, звук тысяч бегущих ног, и камни вокруг нее превращаются в людей с иссушенными временем нечеловеческими лицами, изборожденными складками и морщинами, как скалы вокруг; они говорят на непонятном языке, а их пальцы на руках и ногах скрючены, как лапы хищной птицы. Они смотрят на нее и сквозь нее каменными глазами, не замечая, словно она маленький одинокий листок, гонимый ветром неизвестно куда, достойный только презрения, ибо они сами боролись, побеждали и стоят по праву на страже времени, гигантские изваяния древности.
Вот они надвигаются на нее сплошной шеренгой, готовые раздавить, она вскрикивает, вскакивает на ноги, каждая жилка трепещет от напряжения и страха.
Ветер утих, глыбы гранита по-прежнему возвышались над головой. Фрэнсис Дэйви пристально наблюдал за ней, подперев руками голову.
— Вы заснули, — сказал он.
Девушка запротестовала, пытаясь разуверить его и не веря сама тому, что говорит.
— Вы устали, не упрямьтесь, до рассвета вы можете отдохнуть. Сейчас расслабьтесь, еще долго ждать. Расслабьтесь, Мэри Йеллан, не боритесь с природой. Вы боитесь меня? Думаете, я воспользуюсь вашей слабостью?
— Я ничего не боюсь, просто не могу спать.
— Вы продрогли, сидя на камнях. Мне не теплее, но на моем месте не так дуст. Мы могли бы согреться, если бы сели рядом.
— Мне не холодно.
— Я предложил это, потому что знаю здешние ночи. Самое холодное время — после рассвета, перед восходом солнца. Вы поступаете неразумно, сидя в отдалении. Приблизьтесь и прислонитесь ко мне, спина к спине, и поспите. У меня нет намерения причинить вам вред. Обещаю не дотрагиваться до вас.
Мэри отрицательно покачала головой и сжала руки под плащом. Лицо его было скрыто в темноте, он не смотрел на нее, но она знала, что священник улыбается, издеваясь над ее трусостью. Девушка действительно очень замерзла, страшно хотелось согреться, но от него она не примет покровительства. Руки закоченели, ноги потеряли чувствительность от холода, казалось, она сейчас превратится в часть застывшей на веки гранитной глыбы. Сон подкрадывался, навевая причудливые видения, проплывающие чередой, но одна фигура не исчезала, она возвышалась, огромная и прямая с нимбом бесцветных волос и колючим взглядом водянистых глаз, вот она сжимает ей горло нервными холодными пальцами и нашептывает в ухо непонятные слова. Мэри снова просыпается, как от толчка, но все вокруг по-прежнему, никаких перемен, она спала только минуту.
Ей снилось, что они вместе гуляют по Испании, он рвет для нее гигантские цветы с пурпурными головками и преподносит, улыбаясь. Она отбрасывает их прочь, но они впиваются в юбку, как щупальца, ползут вверх, сдавливают шею плотным кольцом, издающим ядовитый удушливый запах.
Вот они едут в карете, черной, как шмель, стены надвигаются на них, прижимая друг друга, выдавливая из них жизнь, пока они не превратятся в мертвые плоские тела, раздавленные и исковерканные. И так застывают на века, как две сплющенные глыбы гранита.
Она снова очнулась, его рука зажимала ей рот, и это был не сон, но неоспоримая реальность. Она хотела оказать сопротивление, но он держал ее крепко, что-то резко шепча ей на ухо и требуя молчания.