Наблюдая, как хозяин накрывает стол к ужину, Мэри думала, как благородно он себя ведет, совершенно в традициях старины. Другой на его месте завел бы светскую беседу, гремел посудой, суетился, стесняясь обоюдного молчания.
Девушка продолжала внимательно оглядывать комнату. На стенах не было картин с обычными библейскими сюжетами, на письменном столе не лежали бумаги, которые она ожидала увидеть в доме пастора. В углу стоял мольберт с неоконченным рисунком пруда в Дозмэри. Его создавали в пасмурный тихий день; по небу плыли тучи, вода не отсвечивала серебром. Пейзаж очаровывал Мэри, она не могла оторвать от него глаз. Даже тому, кто не очень разбирался в живописи, должно было быть ясно, что картина сделана мастером. Создавалось ощущение, что дождь так и хлещет тебе в лицо. Пастор, видимо, заметил ее интерес, ибо подошел к полотну и повернул его к стене.
— Не стоит на это смотреть, — сказал он. — Это сделано наспех, времени не хватило закончить работу. Если вы интересуетесь живописью, я покажу вам картины получше. Но сначала мы поужинаем. Не вставайте, я придвину стол к вам.
Мэри не привыкла к тому, чтобы ее обслуживали, но у него это получилось так естественно, словно он только этим и занимался каждый день. Девушка не почувствовала никакой неловкости.
— Ханна живет в деревне. Она уходит в четыре часа дня. Я предпочитаю вечерами оставаться один. Сам себе готовлю ужин и занимаюсь, чем хочу. К счастью, она приготовила сегодня яблочный пирог. Надеюсь, он покажется вам вполне съедобным. Пирожные у нее получаются менее удачно.
Он налил ей горячего чаю и положил в него ложку сливок. Мэри все еще не могла освоиться с его бесцветными волосами и глазами, они так контрастировали с его голосом и черной рясой. Она еще не пришла в себя и несколько терялась в новой обстановке, пастор видел это и старался дать ей возможность помолчать. Время от времени, жадно поедая ужин, Мэри украдкой бросала на него взгляд, но он сразу реагировал и тут же поворачивал в ее сторону свои холодные белые глаза, напоминавшие глаза слепого человека. Ей приходилось отводить взор то на выцветшие зеленые обои, то на мольберт в углу.
— Это судьба, что я встретила вас на болотах сегодня, — сказала она, наконец, когда ее тарелка опустела.
Мэри снова откинулась на спинку кресла, подперев рукой подбородок. Тепло комнаты, горячий чай согрели ее, она почувствовала страшное желание уснуть. Голос пастора доходил как бы со стороны.
— По роду своей работы мне приходится иногда бывать на окрестных фермах, — продолжал рассказывать он. — Сегодня я принимал роды. Ребенок будет жив и мать тоже. Люди здесь на болотах крепкие, вы, наверное, сами в этом убедились. Я к ним питаю глубокое уважение.
Мэри не знала, что ответить. Компания, которая собиралась в «Ямайке», ей уважения не внушала.
В комнате пахло розами, и девушка удивлялась, откуда этот запах. Потом она заметила вазу с увядшими розами на маленьком столике позади своего кресла. Он между тем снова заговорил своим мягким тоном, но в голосе звучали более настойчивые нотки:
— Что вас заставило бродить по болотам в темноте?
Мэри приподнялась от неожиданности и посмотрела ему в глаза. Она прочла в них сострадание, и ей вдруг захотелось воспользоваться его сочувствием и облегчить душу. Едва понимая, как это получилось, она ответила:
— Я попала в страшную беду. Иногда мне кажется, я сойду с ума, как моя тетя. Вы, наверное, слышали в деревне, какие слухи ходят о «Ямайке», но вас-то они ни волнуют. Я пробыла в таверне не больше месяца, но мне порой кажется, что прошло двадцать лет. Я там живу только из-за тетушки. Если бы я могла выбраться оттуда! Но она ни за что не хочет оставить дядю Джоза, несмотря на то, что он с ней ужасно обращается. Каждую ночь я ложусь в страхе, что опять придут телеги. В первый раз их было много, шесть или семь, выгружали какие-то ящики и тюки, стаскивали в старую кладовку. В ту ночь убили человека, я видела в баре веревку, на которой его повесили.
Она заплакала.
— Я никому не рассказывала об этом, но рано или поздно я вынуждена была бы это сделать — не могу больше держать в себе. Мне, конечно, следовало молчать. Ведь ужасно то, что я говорю об этом.
Он не отвечал, дал ей время прийти в себя, затем заговорил, стараясь ее успокоить, как отец напуганного ребенка.
— Не бойтесь, мне вы можете довериться, от меня никто ничего не узнает. Вы очень устали, я виноват, что не уложил вас в постель сразу же. Вы, должно быть, долго искали дорогу в болотах, понимаю, как вам было страшно. Между деревней и «Ямайкой» места очень опасные, особенно в это время года. Когда вы хорошенько отдохнете, я отвезу вас сам в вашу клетку и извинюсь за вас перед хозяином, если хотите.