— Если ты веришь всему, что наговорила, почему ты едешь со мной в Лонсестон?
Язвительный тон вернулся к нему. Если бы она пробормотала неубедительный ответ, он был бы очень доволен, что загнал ее в угол.
Она решила сыграть роль.
— Ради ваших прекрасных глаз, Джем Мерлин. Другой причины нет, — сказала она и весело посмотрела ему в лицо.
Он засмеялся и стал насвистывать, напряжение исчезло, им стало легче друг с другом. Мэри так смело произнесла свое шутливое признание, что ему нечем было крыть, он даже не почувствовал, чего ей это стоило. Теперь они были на равных, не мужчина и женщина, а компаньоны.
Повозка катила по широкой дороге, сзади бежали две украденные лошади. Тучи все сгущались, но ни капли еще не пролилось с неба, тумана не было. Мэри подумала, что сделает Фрэнсис Дэйви, если она расскажет все ему — они как раз проезжали недалеко от деревни Алтарнэн. На этот раз он вряд ли посоветует снова ждать. Но на Рождество его, пожалуй, не стоит беспокоить, ему это может не понравиться. Она представила тихий дом пастора, такой уединенный, хотя вокруг было много домов деревенских жителей, и высокую церковную башню, стерегущую покой людей, как бессменный часовой.
В Алтарнэне ее ждал покой и отдых, само название деревни звучало, как колыбельная, а голос пастора поможет забыть все тревоги, вернет надежду. Он все же немного странный, но это даже приятно. Как он хорошо рисует, как он тактично ухаживал за ней, молча, боясь потревожить; как мало говорила о нем строгая тихая комната. Он был ненавязчив, тень, а не человек. Когда его не было рядом, его трудно было представить как реальное существо. В нем не было мужского темперамента, как в Джемс, он казался бесплотным, просто глаза и голос в темноте.
Лошадь вдруг остановилась в испуге, чуть не влетев в колючие заросли. Джем выругался, это вернуло девушку к реальности. Она решила попытаться кое-что разузнать.
— Есть тут поблизости церковь? — спросила она наугад. — Я живу как язычница последнее время, надо бы помолиться сходить.
Джем все еще возился с лошадью.
— Церковь? Откуда мне знать? Последний раз я был в церкви, когда еще не умел ходить — мать носила меня крестить. Золотую утварь они держат под замком, остальное меня там не интересует.
— Я слыхала, что в Алтарнэне есть церковь, — настаивала Мэри. — Это недалеко от «Ямайки», я могла бы сходить завтра.
— Лучше приходи ко мне на Рождественский обед. Индюшки я тебе не могу обещать, но зато могу раздобыть гуся у старого Такета в Северном Холме, он уже настолько слеп, что не заметит пропажи.
— Вы случайно не знаете, Джем Мерлин, кто сейчас проповедует в Алтарнэне?
— Нет, не знаю, Мэри Йеллан. Я никогда не общался со священниками, даже по одной дороге с ними не ходил — и теперь уже вряд ли исправлюсь. Странные они все же люди. В Северном Холме был один пастор. Я тогда был ребенком. Так вот, пастор был очень близорукий. Рассказывали, что однажды он напоил паству бренди вместо священного вина. В деревне быстро прознали, в церковь набилось столько народа, что иголку негде было воткнуть, все ждали своей очереди причаститься. Священник ничего не мог понять, раньше в церковь ходили единицы. Он весь сиял и произнес блестящую проповедь о заблудших овцах, вернувшихся в свой загон. Брат Мэттью — это он мне говорил — дважды подходил к алтарю за причастием, пастор не заметил. В Северном Холме этот день вспоминают как великий праздник. Достань корзинку, Мэри, давай подзаправимся.
Мэри сокрушенно покачала головой.
— Вы о чем-нибудь можете говорить серьезно? Неужели вы никого и ничего не чтите в этой жизни?
— Серьезно я отношусь к своему желудку, а он просит есть. В ящике у меня под ногами — яблоки. Можешь есть их, яблоко — священный фрукт, так сказано в Библии, это я знаю.
В половине третьего они лихо въехали в Лонсестон. Мэри отбросила мрачные мысли, забыв о принятом утром решении, она уступила настроению Джема и предалась веселью. Вдали от таверны «Ямайка» к ней вернулась и молодость, и жизнерадостность; от Джема эта перемена не ускользнула, и он решил ею воспользоваться.
Джем понял — это он заставил ее развеселиться, да и сутолока ярмарки не оставляла места для уныния. Все были возбуждены, всем было хорошо: наступило Рождество. В магазинчиках вокруг ярмарки царило оживление, народ высыпал на улицы; кареты, коляски, телеги заполняли бывшую площадь, вымощенную булыжником Всюду движение, яркие краски, кипение жизни Люди толкались у прилавков; индейки и гуси гоготали в ящиках; какая-то женщина держала на голове корзину с яблоками, такими же румяными, как ее щеки. Эта сцена была знакома и близка Мэри. В Хелстоне каждый год она видела то же самое, только Лонсестон был больше, толпа более разношерстная. Здесь больше простора, больше изысканности; за рекой начиналось Девонширское графство, Англия. Девонширские фермеры на ярмарке общались с крестьянами из Восточной части Корнуолла; лавочники, пирожники, рассыльные сновали средь толпы, предлагая пирожные, горячие булочки и колбаски на подносах. Богатая дама в шляпе с перьями и голубой бархатной накидке важно вышла из кареты и прошествовала через площадь в гостиницу «Белый Олень»; за ней шел господин в теплом сером пальто. Он поднял свой монокль и переваливался за ней с напыщенным видом, как индюк.