Дорога шла в гору, она помнила этот голый ствол в проеме между зарослями кустарника. Днем они проезжали здесь с Джемом, смеялись и шутили. Внезапно Мэри остановилась, способность мыслить вернулась к ней: больше двух миль по такой дороге она не пройдет — свалится где-нибудь на болоте; надо быть сумасшедшей, чтобы надеяться пешком добраться до таверны «Ямайка».
Огни города виднелись далеко внизу. Если попытаться найти ночлег, кто-нибудь наверняка приютит ее или хотя бы даст одеяло — переспать можно и на полу. Денег при себе у Мэри не было, она надеялась, что ей поверят, она заплатит позже. Ветер колотил все немилосердней по деревьям и ее мокрому платью. На Рождество будет сыро.
Как листок, гонимый ветром, девушка стала спускаться с холма. Навстречу ей в гору поднималась крытая карета; тяжело и медленно, жужжа, как шмель, ползла по дороге, упираясь в дождь. Мэри равнодушно смотрела на этот незнакомый экипаж и думала, что и Джема сейчас, возможно, везут по такой же неприютной дороге навстречу смерти. Карета уже миновала ее, когда Мэри вдруг в инстинктивном порыве догнала ее и обратилась к вознице, закутанному в теплое осеннее пальто:
— Вы случайно не по Бодминской дороге направляетесь? Вы кого-нибудь везете?
Извозчик отрицательно замотал головой и хлестнул лошадь. Мэри не успела отступить, как из окошка высунулась рука и легла ей на плечо.
— Что это Мэри Йеллан делает одна в городе в Рождественскую ночь? — донесся голос из глубины кареты.
Рука крепко держала ее плечо, но голос был мягким. Она увидела бледное лицо и белесые глаза пастора из Алтарнэна.
Глава 10
В карете, сидя рядом с пастором, Мэри старалась разглядеть его лицо в тусклом свете, словно видела его впервые. Крепко сжатые тонкие губы, прозрачные водянистые глаза и нос, как у большой хищной птицы, снова поразили ее трудно передаваемым несоответствием его мягким, даже вкрадчивым манерам и голосу. Он сидел, опершись подбородком на длинную трость, зажатую меж колен.
— Итак, мы уже второй раз совершаем поездку вместе, — голос был грудным и ласковым, как у женщины. — Второй раз я имею честь подобрать вас ночью посреди дороги. Вы промокли насквозь. Вам лучше снять мокрую одежду. У меня есть теплый плед, вы сможете согреться, а ноги пусть будут открыты, карета сравнительно теплая, сквозняков нет.
Он равнодушно наблюдал, как она расстегивала булавку на мокрой шали. Мэри быстро освободилась от сырой одежды и завернулась в грубошерстный плед. Волосы рассыпались по обнаженным плечам и закрывали ее, как занавес. У нее было ощущение, что он обращается с ней, как с провинившимся ребенком, которого поймали на месте преступления, и теперь требуют от него полного повиновения.
— Ну, — сказал он, строго глядя на нее, и, сама того не желая, Мэри принялась сбивчиво рассказывать о событиях дня.
Что-то было в нем такое, что приводило девушку в крайнее замешательство, не давало возможности связно говорить. Рассказ не получался, снова выходило, что она это вовсе не она, а другая женщина, у которой не хватило гордости и самоуважения не попасть в историю в чужом городе, которую бросил избранник, и это вынудило ее добираться до дома одной в такую погоду. Ей было трудно и неудобно произнести имя Джема, пришлось его представить просто как человека, промышлявшего продажей лошадей, с которым она случайно познакомилась на болотах. В Лонсестоне произошла неприятность из-за пони, он остался там — выяснить обстоятельства и снять с себя подозрения.
Она вдруг поняла, в каком дурном свете выставила себя, признавшись, что поехала в Лонсестон с незнакомым мужчиной, затем бросила его в беде и блуждала по городу в дождь, как уличная женщина.
Пастор выслушал ее до конца, не перебивая, не задавая вопросов, в полном молчании, только пару раз глотнул воздух — Мэри помнила эту привычку.
— Значит, вы все-таки не были очень одиноки? Таверна «Ямайка», оказывается, не такое уж безлюдное место.
Мэри покраснела в темноте, и хотя он не мог этого видеть, она чувствовала на себе его взгляд. Ее охватило сознание вины, словно она была ему чем-то обязана и сейчас выслушивала заслуженные упреки.
— Как зовут вашего спутника? — спросил он тихо.
Она колебалась, ей не хотелось называть имя. Чувство вины усилилось.
— Это брат моего дяди, — ответила она нехотя, словно у нее вытягивалось признание.