Тетушка Пейшенс! Мэри прижалась к ней и горько зарыдала, стараясь освободить свою душу от страха и горечи, дав волю переполнявшим ее чувствам. Так они плакали, прижавшись друг к другу, молча признаваясь, наконец, в скрываемом долго горе. Выплакавшись, девушка почувствовала возвращение вконец было потерянных сил. Вместе с ними возвращалось ушедшее, казалось окончательно, мужество.
— Вы знаете, тетя Пейшенс, что произошло?
Тетушка крепко сжала руку Мэри, чтобы племянница не могла отнять ее, глаза женщины молили о пощаде, она и так была наказана, хотя ее вины в происходящем никогда не было.
— Как долго я лежу здесь? — расспрашивала девушка и узнала, что пошел второй день.
Мэри задумалась: два дня — долгий срок, ей казалось, что они только недавно отъехали от берега. За это время многое могло произойти, а она лежит в постели в самом жалком и беспомощном состоянии.
— Надо было меня разбудить, — сказала она раздраженно, оттолкнув ласкавшие ее руки. — Я не ребенок, со мной не надо носиться из-за пары царапин. У меня есть дела поважнее, чем валяться под одеялом, неужели вы не понимаете?
Тетя Пейшенс робко пыталась ее успокоить.
— Ты не могла двигаться, — оправдывалась она. — Ты была вся в ссадинах и кровоподтеках. Я тебя искупала, ты долго не приходила в сознание. Я думала, они тебя изувечили, но, слава Богу, все обошлось, ничего серьезного. Синяки пройдут. Хорошо, что ты долго спала — тебе нужен был отдых.
— Вы знаете, куда меня возили и кто бил меня?
Горькие воспоминания ожесточили Мэри. Она знала, что каждое слово ее равносильно удару хлыста по этому слабому мягкому существу, но не могла остановиться. Теперь пришла очередь тетушки проливать горькие слезы; она всхлипывала, как обиженное дитя. При виде ее подергивающихся тонких губ, погасших голубых глаз, условившихся в ужасе на племянницу, Мэри стало невыносимо стыдно, она замолчала, села в постели, свесив ноги; даже от такого небольшого усилия голова закружилась, застучало в висках.
— Что ты собираешься делать? — нервно забормотала тетушка, стараясь уложить ее снова в постель, но Мэри оттолкнула ее и начала натягивать одежду.
— Я знаю, что делать, — отрезала она.
— Твой дядя внизу. Он не выпустит тебя из дома.
— Я не боюсь его.
— Мэри, умоляю тебя, не выводи его из себя, ради нас с тобой, пожалуйста. Ты ведь видела, на что он способен. С момента возвращения он сидит в кухне, белый от злости. Он страшен в таком состоянии, не выпускает ружья из рук. Все двери в таверне на засовах. Я знаю, что ты видела страшные, непередаваемо страшные сцены… Но, Мэри, неужели ты не понимаешь, что если сейчас ты сойдешь вниз, он снова будет тебя истязать, может даже убить тебя? Я никогда не видела его в таком состоянии. Не могу сказать, что ему стукнет в голову. Не ходи туда, Мэри! Умоляю тебя, хочешь — встану перед тобой на колени.
Она стала опускаться на колени, цепляясь за юбку девушки, хватая и целуя ее руки.
— Тетя Пейшенс, я достаточно перенесла, все терпела ради вас. Но мое терпение кончилось, не могу больше. Может быть, дядя Джоз был раньше лучше, но теперь в нем нет ничего человеческого. Ваши слезы, сколько бы вы их ни лили, не спасут его от правосудия, вы должны это понять. Он — животное, взбесившееся от вина и запаха крови. Нет, он хуже. Там, на берегу, он убивал людей, неужели вы не понимаете?! Он топил их, невинных. До самой смерти я не смогу думать ни о чем больше, пока не рассчитаюсь с ним.
Она уже не говорила, а кричала от гнева, впадая в истерику. Слабость сковывала ее, путались мысли. Вот она снова бежит по большой дороге, зовя на помощь, должен же кто-то помочь!
Мольба тетушки Пейшенс не возымела действия. Момент был упущен. Дверь открылась, там стоял хозяин «Ямайки». Согнув голову, чтобы не удариться о притолоку, он оглядывал женщин исподлобья. Лицо его посерело и обвисло, багровый шрам над глазом резко выделялся на немытой коже, темные круги пролегли под глазами.
— Мне показалось, что я слышу голоса во дворе. Я посмотрел сквозь щель в ставнях из гостиной, но никого не увидел. А вы слышали что-нибудь?
Пейшенс и Мэри молчали. Губы тетушки непроизвольно сложились в виноватую улыбку, никогда не сходившую с ее лица в присутствии мужа. Он сел на кровать и нервно оглядел комнату. Взгляд блуждал от окна к двери, по потолку к стенам и обратно.
— Он придет рано или поздно, не может не прийти, — говорил он как в бреду. — Я сам влез в петлю. Он предупреждал меня, а я смеялся над его осторожностью, не слушал. Я решил вести свою игру. Теперь нас можно считать почти покойниками, всех троих — и тебя, Пейшенс, и Мэри, не говоря уже обо мне. Не верите? Можете не сомневаться, игра окончена. Почему не разбили все бутылки в доме?! Почему не заперли меня, чтобы не пил?! Я бы вас не обидел, волоса бы не тронул на голове. Теперь поздно, конец близок.