Достаточно шепнуть одно слово священнику, когда он вернется, или послать записку сквайру, и тетя Пейшенс будет отомщена. Джема повесят, как отца, а она вернется в Хелфорд, заживет по-старому, как когда-то на ферме. Все связи с той старой жизнью оборвались и похоронены глубоко в Хелфордской земле, вернуть их будет нелегко.
Она встала, начала ходить взад и вперед по комнате, обдумывая, как ей поступить, сознавая одновременно, что сама неуверенность ее лишена искренности, так как в глубине души она была абсолютно убеждена, что этого нужного слова она никогда не произнесет.
С ее стороны Джему ничего не угрожает, он может спокойно отправляться в дальний путь, посмеиваясь над ней и насвистывая свою песенку, может забыть о ней, о брате, о Боге. Она пронесет эту тайну через годы безрадостной жизни старой девы, которая так и не смогла забыть единственный поцелуй в своей жизни.
Инстинктивно Мэри всегда избегала циничности и сентиментальности — этих двух крайних полюсов в мироощущении человека; жалость к себе ей была не свойственна. Она вдруг почувствовала себя неуютно, словно кто-то тайно наблюдает за ней, может быть, сам Фрэнсис Дэйви, проникая своим острым взглядом в самые тайные уголки ее души. Все же она была неправа, когда полагала, что в комнате не ощущается его присутствия — оно чувствовалось, было нетрудно его представить в углу за мольбертом с кистью в руке, изучающим из окна то, что давно прошло.
У стены в углу стояло несколько картин. Мэри повернула их к свету и рассматривала с любопытством. На одной была изображена внутренняя часть церкви, рисунок, как ей казалось, был сделан летом в сумерках — центральный неф находился в тени. На арки падал странный зеленоватый отсвет, шел дальше к куполу. Он производил странное впечатление, не забывался, она снова вернулась к этой картине, вновь долго глядела и не могла оторваться.
Может быть, этот зеленоватый свет был частью деревенской церкви в Алтарнэн, но даже если так, он нес с собой что-то неприятное, недоброе, она не хотела бы повесить такую картину у себя в доме.
Трудно было найти слова для чувства дискомфорта, которое девушка испытывала, глядя на полотно. Казалось, что-то чуждое самой атмосфере церкви, ее сути, проникало внутрь и вдохнуло совсем новое содержание в укромное помещение. Остальные картины были сделаны в той же манере; должно быть, этот отсвет был гениально схвачен где-нибудь на болотах в весенний день, как и тяжелые облака, проплывавшие над изображенным пейзажем; их контуры темными резкими линиями выделялись на картине, и над ними тоже мерцал странный зеленоватый отблеск.
Мэри подумала, что, возможно, это было особое видение света, свойственное всем альбиносам — несколько искаженное и неестественное. Даже если объяснение правдоподобно, чувство внутреннего беспокойства не оставляло ее, она поспешила поставить картины на место лицевыми сторонами к стене. Дальнейший осмотр комнаты не дал ничего нового — строгий стиль, лишенный украшений. Книг в комнате не было. На письменном столе не было обычной корреспонденции, похоже, им редко пользовались. Она постучала пальцами по полированной поверхности, гадая, за этим ли столом он пишет проповеди. Незаметно для себя она открыла узкий ящик. Он был пуст. Мэри стало стыдно, она уже собиралась закрыть его, как обратила внимание на то, что у бумаги, выстилавшей ящик, один угол отогнут, и на обратной стороне что-то нарисовано. Это тоже был интерьер церкви, на этот раз прихожане сидели на своих местах, а викарий стоял за кафедрой. Сначала не было заметно ничего необычного в наброске: сюжет вполне привычный для священника, занимающегося живописью; но, вглядевшись внимательно, Мэри поняла, что он хотел изобразить.
Это был не обычный рисунок, а карикатура, гротеск. Прихожане сидели в шляпах и чепцах, нарядные шали покрывали плечи женщин, так одевались к воскресной службе. Но вместо человеческих лиц у них были овечьи головы. Все рты были глупо разинуты, глупо-торжественное выражение светилось на овечьих мордах. Набожно сложив передние копыта, они с благоговением слушали пастора. Каждая овца сохранила свою индивидуальность, мастерски подмеченную в натуре, но выражение у всех было одинаковое, как у идиота, который не думает и не понимает, что происходит. Священник в черной рясе и ореоле белых волос, несомненно, изображал Фрэнсиса Дэйви, но у него была волчья морда, и пасть растянута в откровенную издевательскую насмешку над сидевшей перед ним паствой.