Рисунок был страшным святотатством. Мэри поспешно сложила набросок, заменила чистым листом бумаги, расправив аккуратно на дне ящика и закрыв его, вернулась в свое кресло у камина. Случай позволил ей заглянуть в чужую тайну, это было неприятно, она предпочла бы ее не знать. То, что она увидела, ее совсем не касалось, это были личные отношения художника с Богом.
С улицы послышались шаги. Девушка поспешно вскочила и передвинула кресло подальше от света, чтобы священник не мог угадать ее смятения, когда войдет в комнату. Сидя спиной к двери, она напряженно ждала его появления, но он не входил. Мэри повернулась и увидела, что он стоит за ее спиной; она так и не услыхала, когда он вошел. Встретив удивленный взгляд, пастор прошел вперед к свету, извиняясь, что не постучал.
— Простите, — сказал он. — Вы не ожидали меня так рано, я нарушил ваше уединение.
Мэри, запинаясь, пролепетала что-то в знак того, что он ей совсем не помешал; тут же последовал вопрос о ее самочувствии, хорошо ли она спала. Разговаривая, он снял пальто и стоял рядом с ней у огня в церковном облачении.
— Вы ели сегодня? — спросил он. Узнав, что она не ела, он вытянул часы, заметил время — без нескольких минут шесть — сравнил со стенными часами. — Вы уже однажды ужинали со мной, Мэри Йеллан, и поужинаете со мной еще раз. Но на этот раз, если вы достаточно хорошо отдохнули и не возражаете, вы сами накроете на стол и принесете из кухни поднос, Ханна все приготовила, мы не будем ее больше беспокоить. А мне нужно кое-что написать, если позволите.
Девушка заверила его, что вполне отдохнула, что счастлива быть полезной. Он принял ее готовность как должное, сказал отрывисто:
— Без четверти семь, — и повернулся к ней спиной.
Мэри поняла, что пока она свободна.
Она прошла в кухню, еще не полностью оправившись от замешательства, вызванного его внезапным приходом. У нее было полчаса, чтобы справиться с мыслями: когда он появился, она была совершенно не готова к беседе с ним.
Возможно, ужин не займет много времени, потом он снова займется работой и предоставит ей думать о ее делах. Как было бы хорошо, если бы она не открывала ящик! Карикатура не выходила из головы. Было ощущение, что, как ребенок, она узнала нечто, что родители запрещали ей знать, и теперь, снедаемая чувством вины и страха, старается не выдать преступного знания. Ей было бы спокойнее поесть в кухне, чтобы он относился к ней как к служанке, а не как к гостье. Он и сам, видно, не определил полностью своего отношения к ней, ибо его реверансы и приказания странным образом смешивались, опровергая друг друга. Она попробовала представить, что готовит ужин дома в знакомой обстановке и ждет нужного времени, чтобы подать еду на стол. Часы на церкви пробили три четверти восьмого. Мэри понесла поднос в гостиную, надеясь, что ее мысли не совсем отчетливо отпечатались на лице.
Пастор стоял спиной к камину, стол был подвинут к огню. Фрэнсис не смотрел на девушку, но она чувствовала его испытующий взгляд, это сковывало ее движения. Было заметно, что он сделал некоторую перестановку в комнате — картины куда-то исчезли, мольберт был сложен; в огне догорали листки бумаги, видимо, он жег письма.
Они сели за стол, священник положил ей на тарелку кусок пирога.
— Неужели Мэри Йеллан так нелюбопытна, что ей неинтересно, чем я сегодня занимался? — спросил он, нарушив молчание, мягко подшучивая над ней, отчего краска залила ее лицо.
— Ваши дела меня не касаются, — ответила она.
— Ошибаетесь, — возразил пастор. — Мои дела имеют сегодня к вам прямое отношение, потому что я занимался вашими делами. Разве вы не просили меня о помощи?
Мэри смутилась и не нашла что ответить.
— Я еще не поблагодарила за то, что вы так быстро откликнулись на мою просьбу и приехали в «Ямайку», — сказала она, — а также за удобную постель и приют. Вы считаете меня неблагодарной?
— Я этого не говорил. Только удивлялся вашему терпению. С того часа, когда вы приехали в дом, прошло много времени, и события не стояли на вашем месте.
— Вы не спали этой ночью?
— Я спал до восьми, потом позавтракал и отправился по делам. Моя серая лошадь захромала, пришлось взять другую, не очень резвую. Она ползла до таверны «Ямайка», как улитка, а потом так же в Северный Холм.
— Вы были в Северном Холме?
— Мистер Бассат угощал меня ленчем, нас было человек восемь или десять, каждый старался перекричать другого. Тянулась эта трапеза так долго, что я был рад, когда она кончилась. Как бы там ни было, все сошлись на том, что убийца вашего дяди не будет гулять на свободе слишком долго.