— Мистер Бассат готов подозревать кого угодно, даже себя. Он опросил всех жителей в радиусе десять миль и выявил целый легион подозрительных личностей, которые вечером того дня не находились дома. Потребуется больше недели, чтобы допросить каждого. Но мистер Бассат не падает духом.
— Что они сделали с моей тетей?
— Их обоих перевезли в Северный Холм сегодня утром и там похоронят. Об этом есть договоренность, вам не следует беспокоиться. Что касается остального — поживем, увидим.
— А жестянщик? Его отпустили?
— Нет, он надежно изолирован за железной решеткой, где сотрясает воздух отборными ругательствами. Меня он не интересует, вас, надеюсь, тоже.
Мэри положила вилку, которую поднесла было ко рту.
— Что вы хотите сказать? — спросила она с вызовом.
— Могу повторить. Я сказал, что уверен: судьба жестянщика не может вас интересовать, ибо более омерзительного мужчины я в жизни еще не видел. От Ричардса, грума мистера Бассата, я узнал, что вы его подозреваете в убийстве, что и довел до сведения сквайра. Отсюда я делаю вывод, что вы не очень озабочены его участью. Однако самая неприятная деталь для всех нас в том, что дверь кладовой была крепко заперта. И это гарантирует ему алиби. Он бы был прекрасным козлом отпущения и избавил бы всех нас от кучи неприятностей.
Викарий продолжал есть с большим аппетитом, а Мэри только поковыряла свою порцию, отказавшись от добавки.
— Чем этот жестянщик заслужил такое неободрительное отношение с вашей стороны? — продолжал расспрашивать пастор, упорно не желая менять тему разговора.
— Он напал на меня однажды.
— Я так и думал, от него это можно ожидать. Вы, конечно, оказали сопротивление?
— Да, я его сильно ударила, он больше не приставал.
— Ну, еще бы. Когда это случилось?
— В канун Рождества.
— После того, как я вышел у Пяти Аллей, а вы поехали дальше?
— Да.
— Начинаю понимать. Значит, в ту ночь вы не вернулись в таверну? Хозяин и его люди перехватили вас на дороге?
— Да.
— И они повезли вас с собой на побережье — для остроты ощущений?
— Пожалуйста, мистер Дэйви, не задавайте мне больше вопросов. Мне не хочется говорить об этой ночи… никогда больше. Некоторые воспоминания лучше спрятать поглубже.
— Обещаю, Мэри Йеллан, больше вам не придется рассказывать о той ночи. Я страшно виню себя, что отпустил вас одну. Сейчас, когда я смотрю на ваши ясные глаза, гордо поднятую голову и решительную линию подбородка, мне не верится, что недавно вы пережили страшные ужасы. Слово деревенского священника, возможно, не имеет большого веса, но должен сказать, что я восторгаюсь вами.
Она посмотрела на него и отвела глаза, разминая пальцами крошки хлеба.
— Когда я думаю о жестянщике, — продолжал священник, после небольшой паузы, налив себе сливового компота, — я делаю вывод, что убийца допустил большую неосторожность, не заглянув в ту комнату. Может быть, он спешил, но несколько минут не могли ничего изменить, он только бы выиграл.
— Каким образом, мистер Дэйви?
— Ну, как же, тогда все можно было бы свалить на жестянщика.
— Вы хотите сказать, что он его тоже убил бы?
— Непременно. Для мира потеря была бы невелика, он не украшает этот свет, а мертвым принес бы хоть какую-то пользу, например, червей бы кормил. Это мое мнение. А если бы убийца знал, что жестянщик причинил вам вред, у него был бы двойной довод наказать его.
Мэри отрезала себе кусочек торта, хотя есть ей не хотелось, и усилием воли положила его в рот. Делая вид, что ест, она старалась справиться с волнением: рука, однако, так дрожала, что выдавала ее полностью.
— Не понимаю, какое отношение к этому имею я? — сказала она.
— Вы о себе слишком скромного мнения, — ответил Дэйви.
Они продолжали есть молча. Мэри — опустив голову и не отрывая глаз от тарелки. Инстинктивно она чувствовала, что он играет ею, как рыбак червяком на удочке. Наконец, она задала вопрос, который не давал ей покоя.
— Значит, мистер Бассат и остальные не очень продвинулись в поисках, и убийца еще гуляет на свободе?
— Не совсем так. Мы не теряли времени даром и кое-что сумели сделать. Например, жестянщик, спасая свою шкуру, всячески помогает следствию, хотя это и не очень много дает. Так, он рассказал, что происходило на побережье в канун Рождества, — клянется, что сам не принимал участия в разбое, — а также кое-что о ранних делах банды. Мы знаем, что в таверну «Ямайка» приезжали ночью фургоны… и прочее. Он сообщил имена участников, тех, кого он знал, конечно. Организация, оказывается, была более разветвленной, чем мы предполагали.