Часто его донимали воспоминания, которые он не любил, гнал прочь от себя, ворочался, кряхтел, чтобы отделаться от них, поднимался, сидел, сунув ноги в крысики, — меховые башмаки, стоптанные и облезлые. Тогда еще сильнее ломило поясницу, ныло в суставах, сдавливало в груди, и ночь казалась нескончаемой.
В одну из таких ночей, когда за окном падал снег, таял, и капли, срываясь с крыши, разбивались об асфальт, ему представилось, что это в нем прохудилось что-то, жизнь вытекает по каплям, и что старинные часы отбивают отмеренный ему срок. Он обмяк и перестал гнать воспоминания.
Его отец Михайло Рухтин перед германской купил лес за Аем. Купил дешево и весьма довольный таким обстоятельством посадил в кошевку жену Агафью и его, Матюшку, тогда подростка, и, весело свистнув, вытянул Каурого плетью: «Н-но, варнак!»
День был теплый и тихий. Каурый легко нес кошеву, наводя переполох на кур, гусей и прочую деревенскую живность. Сдвинув на затылок картуз с особым шиком — знай наших, — пролетел мимо дома Пашковых.
Пашковы — крепкая семья, девки одна в одну — матерые, ладные. Хоть Аннушку возьми — плющатка, недозрелый стручок еще, а уж и теперь видно в ней будущую красавицу. «Ах, па́ра будет Матюшке!» — Михайло усмехнулся.
Матюшка ни о чем таком не думал. Ему казалось, Каурый бежит не в полную силу, просил:
— Тятя, дай вожжи.
— Твое впереди, успеешь. Н-но, шайтан!
Матвей рано научился ездить верхом. В тринадцать лет обращался с лошадьми не хуже заправского мужика, и в езде верхом равных ему среди сверстников не было.
На один дух Каурый вынес в гору, там Михайло его осадил и соскочил на землю.
Внизу изгибалась река. За нею тянулись луга с крикливыми чибисами, потом белесая полоса овса, через которую пробиралась дорога, а дальше — сосновый лес, Касьянов бор. Михайло повел кнутовищем:
— Это, Агафья Федоровна, все теперь наше. Тут лесу не только нам и детям, а внукам и правнукам хватит.
Детям, внукам, правнукам…
Сжались костлявые кулаки, врезались ногти в иссохшую ладонь.
Взяли отца на германскую — и как в воду канул. Сестру Настю выдали в семью, где сарафан переходил от бабки к внучке и оставался новым. Пошла Настя белье полоскать в худых опорках, промокла на осеннем дожде, просвистело холодным ее ветром — застудилась и умерла. Старший брат Никита по ученой части наладился в губернский город, да больше его и не видели, должно, пропал.
Остался Матвей один у Агафьи. Дом, окруженный конюшней, хлевом, завознями, амбарами, погребами, поле, лес за Аем, — все теперь его.
Воскресными вечерами парни с девками с песнями по деревне ходили. Аннушка Пашкова заводила что-нибудь вроде:
Алешка Скрипов подхватывал:
И Матвей драл горло. Агафья ворчала, но для порядка — ничего не поделаешь, время пришло.
Однажды возле Петрова дня, когда воздух будто обдавал печным жаром, Матвей возвращался с поля. В ареме аукались бабы — ломали калину. Он направил Каурого по тропе через заросли и выехал к старице. В ней только что купались девки — не сошлись еще в ряске разводы. Спугнутые треском, они едва успели вылезть и теперь хватали, что попадало под руку. Аннушка прикрылась сарафаном, глянула исподлобья:
— Чего уставился, пучеглазый? — отступила за куст, накинула сарафан, тряхнула мокрой косой и пошла, не оглядываясь.
Мотнул головой Матвей, как молодой пороз, ошпарил Каурого — тот чертом полетел по лугам.
И не пошла работа на ум Матвею — совсем сдурел. Так вертела Агафья и этак прикидывала, хоть и горячие дни, каждый час дорог, а пришлось посылать сватов к Пашковым.
Сваты от ворот получили: невеста не выросла. Не чаяла такого сраму Агафья, вовек не избыть. Невеста не выросла! С Алешкой Скриповым песни хайлать — самое ей время.
И Пашковым не лучше. От добра добра не ищут, да поди ты, сладь, когда взъерепенилась девка. Отходил вожжами Егор Пашков младшую так, что сидеть не могла, полкосы выдрал, пришибить и растереть мокрое место сулил, метал громы и молнии — молчит. И хоть забей — не пикнет. Опустились руки. Дрогнуло сердце — свое дитя.
Отлежалась Аннушка и опять за свое:
Ах, чтоб ей!
Матвей с Алешкой Скриповым друзьями считались. Вместе старицы недоткой процеживали, коней в ночное гоняли, сорочьи гнезда зорили, по чужим огородам лазили — один без другого никуда. Узкой стала деревенская улица — двоим не разойтись.