Кармана у Таньки нет. Алешка в подол насыпает ей клюквы.
— Дарья, встречай, работник едет! — кричит старик Хомутов.
— Алексеюшко, свет ты мой, — бабка выбегает за ворота, — приехал? Ах, варнак, неслух…
В избе тепло, светло и пахнет блинами.
— Разувайся да за стол скорей, — дед усмехается в усы. — Промялся?
Он только что вернулся из бани и отдыхает теперь, красный, распаренный и довольный.
— Я ее, Алешка, хворость-то, веником! Задал ей жару!
Дед шутит, бабка подкладывает внуку блины, и всем весело.
После ужина Алешка лезет на полати. Перед глазами дорога. Лес рдеет в золотом дыму. Слышится звук капель… И горячо пахнет дегтем. А за окном из-за гор выходит луна, сияет, как раскаленный поддон, только что вынутый из котла. Как поднимется над крышей, так русалки и выйдут на отмель. Не проспать бы.
— Бабушка, а бабушка, ты меня пораньше…
— Спи, — успокаивает дед Антон, — завтра вместе поедем.
Но Алешка уже не слышит. Он спит.
ПОМОГИ ДРУГОМУ
Когда я был маленьким, часто оставался дома с дедушкой. Мы уходили в лес: то наломать веников, то нарубить черенков для граблей, вил или лопат, то по грибы.
Был у нас рыжий белоногий конь. Рыжка. На нем ездили косить траву и рубить дрова.
Я рано научился ездить верхом. Так рано, что Рыжка меня еще не слушался и возил, куда хотел. Потом мы стали большими друзьями, и он подчинялся мне безропотно.
Рыжка чувствовал мое настроение, и, если я бывал весел, пытался со мною шутить. Приведу его поить к ручью, пьем с ним нос к носу, он подвинет мою голову тихонько, вроде бы: ну, как вода, хороша ли? Я отодвинусь: не мешай.
Иногда мне казалось, что Рыжка меня понимает лучше, чем отец или мать, и я был бы вполне счастлив, если бы мне позволили спать вместе с ним на соломе.
Однажды у Рыжки заболела грудь — говорили, от надсады.
Дедушка собрался в лес за какой-то травой, и я упросил взять меня. Целый день лазали по каким-то скалам, болотам, пробирались вдоль ключей и только к вечеру нашли эту траву.
Хлеб, взятый с собой, был давно съеден. Я устал, а до дома оставалось еще далеко. Повстречался мужик на дороге. По граблям и вилам, привязанным к телеге, было видно, что поехал сено грести. Я стал упрашивать деда, чтобы попросил немного хлеба.
Мужик придержал лошадь. Развязал мешок, вынул каравай, прижал его к груди и резанул ножом поверху. Подал краюху, поглядел на меня и отрезал еще. Дедушка поблагодарил мужика.
Тот ответил: «В лесу так: раздели, что есть, помоги другому» — и поехал дальше.
А мы с дедушкой сели на обочине. Я жевал краюшку ржаного хлеба, и она казалась мне такой вкусной, какой потом не приходилось есть уже никогда.
— Эх, ты, стригун, — дедушка поглаживал мою голову, — пристал? Ну, это ничего, привыкай. Впереди будет много работы.
Этот поход привязал меня к деду до конца его дней и живо сохранился в памяти. Потом, когда мне случалось встречать в лесу голодного человека, я тоже развязывал мешок.
ГОРНОСТАЙ
Зимой дедушка не брал меня в лес. Я обыкновенно сидел у окна или на печке и ждал его возвращения. Он привозил гостинцы от лисы или от зайца: то кисть мороженой терпко-сладкой рябины, то кусочек промерзлого хлеба. Однажды приехал он с сеном, я выскочил встречать.
— Ох, Вася, что я тебе привез! — сказал он, улыбаясь хорошей широкой улыбкой.
— Что? — я почувствовал необыкновенность подарка.
— Горносталя.
Дедушка горностая называл горносталем.
— А какой он? — спросил я.
— Беленький, как лошадка.
— Где он? — кричу.
— В шубенке.
Шубенками у нас называли рукавицы из овчины, из кусочков старой шубы.
— Дай шубенку скорее!
— Погоди ты, в сумке она.
Я с нетерпением наблюдал, как дедушка выпряг лошадь, расхомутал ее, отвел в конюшню и только тогда взял сумку.
Мы торжественно вошли в дом.
Сумку он поставил на стол, раскрыл, не торопясь, достал шубенку, перевязанную ремешком.
— Где он? — У меня не хватало терпения, я прыгал, как заяц, надеясь увидеть белую лошадку.
— Ах ты! — в сильном смущении дедушка покачал головой. — Тут должен быть, да, вишь, дырка… — Он развязал шубенку, заглянул в нее, даже зачем-то сунул в дырку палец.
Горностай прогрыз шубенку, выбрался из сумки и удрал. Дедушка растерянно моргал, разводил руками, виновато улыбался: «Поминай как звали».