За большим коричнево-округлым столом сидело семи персонажей, еще двое танцевали под динамичные хлопки мужчин за столом, Радек приходился десятым в компании. Вышеупомянутый быстренько притулился обратно на свое место, попутно придвинув еще один стул к столу. Подпоручик вальяжно и с офицерской грацией приземлился на него.
- Ой знакомься, братцы, это, его благородия - офицер, э... позвольте-ка, как вас звать? - спросил Радек у подпоручика.
- Меня зовут Таврический, господа увахраббиты!
- А меня Гоги!
- Мена Эршалоим!
- Меня Орен, и я орел!
-Я Азбест, брат!
...
Все десять парней поочередно представились, очень бодро, лишь последний, высокий и бородатый, весь в черном и в коричневой папахе, лицом схожий со смертью, недовольно произнес:
- Я Аслан, господин офицер. - Сказал он это с таким неприязненным оскалом и с таким взглядом из-под своего чернобрового подлобья, что Таврическому стало даже как-то не по себе. Он явно почуял злобу в свой адрес от новопредставившегося... Да и имя было какое-то зловещее... Аслан.
- Увай, Аслан, будь добрее! Чего ты такой, э!? - вскрикнул один из уахраббитов.
- Не, ничего... Не обращай внимание, я просто припомнил себе одного руннарика-офицера с таким же бесстыжим лицом, ахах!
- Аслан, опять ты за старое?! А ну спокойней, баран ты зубоскальный!
- Нет-нет... Аслан, кого это я вам имел честь напомнить? - с легкой ухмылкой и серьезным выражением спросил подпоручик. Аслан ни с того ни с сего резко вынул свой кинжал из ножен и воткнул его с размаху в стол. Приподнялся и приблизился своей бородатой рожей прямо к Таврическому.
- Лицо твое, напомнило мне одного гвардейца, которого я свежевал пару лет назад. Когда свобода у нас была, когда вас мы отсюда прогнали! Ах, как он кричал! Молодой был, за царя умирать пади не хотел! Ох, как молил о пощаде, но я был не умолим. Отыгрался я на нем за весь наш мученический народ! И потом сколько ваших я рубил и резал, было дело – постреливал! - с дикой яростью выругался Аслан.
В душе подпоручик погрустнел, однако лицо его изобразило ехидную улыбку, дразнящую своего оппонента. Серьезность пропала.
- Это как получается... Ты все резал и резал, а победили все равно мы? Плохо... Плохо резал, ты, Аслан... Плохо рубал и стрелял. Никакой из тебя воин! В родном ауле, наверное, засмеяли? Или под «нашим братом» ты коров из руннарских конвоев имел в виду? В то что ты бывал грозой бурёнок, я верю с превеликою охотой!
Мужик в черном был еще больше разъярен от ответа подпоручика, в его глазах уже разгоралось пламя.
- Ты, офицер, за язычком-то следи, а то ты не у себя, на севере, или где вы там белесые обитаете… Иначе я тебе его подрежу! И ты больше черт чего скажешь! - обхватив грубой, волосатой, черной рукой рукоятку воткнутого кинжала огрызнулся увахраббит.
- Ну-ну попробуй. Давай, подлец, я тебе твой кинжал в глотку воткну. Ты и думать больше не посмеешь, чтобы офицеру подобное рассказывать. Или я за ноги тебя к скакуну привяжу и галопом! Посмотрим, что с тебя будет через часок - другой, а то и день скачек?! Скакать я люблю, кавалерист все-таки, - серьезным басом протараторил Таврический в ответ, до того быстро, что словно выпустил пулеметную очередь. Аслан уж было хотел затеять потасовку, но его остановили и прогнали прочь его же, судя по всему, товарищи, которые и сами не были рады его компании.
Опрокинув пару красиво украшенных разнообразными узорами рюмок местной курашавелли, подпоручик наконец спросил:
- Ну-тес, господа увахраббиты, позвольте-ка еще раз узнать, за чью свадьбу мы пьем?
- Конечно-конечно, за Гоги! За Гоги Датаранашвилли! - выпивая очередную рюмку сказал Орен.
- Совершенно, верно, Оренчик! А вас, уваше бродия Таврический, как по имени-то звать? - весело вопросил Радек.
- Хах, ясно. Миктор.
- Митрик значится!
- Нет, Радек, Миктор.
- Митрик, давай выпьем за Гоги и за его красавицу-жену Камиллу!
- Ну Митрик так Митрик... - слегка обреченно шепнул себе под нос Миктор. - Выпьем, Радек! - поднял рюмку подпоручик. - Выпьем, господа увахраббиты, за молодого мужа-храбреца и за молодую жену-красавицу, выпьем!
Во время бурного пьянства подпоручик время от времени поглядывал на жениха, был он высок, а станом строен. Лицо его черное, безусое, взгляд томный и немного грозный, лет ему на вид двадцать–двадцать два. Таврический немного приуныл, вновь вспомнив о разлуке с Евпраксенией. Однако Радек прервал его скупую грусть:
- Ты, Митрик, че грустишь?