- Какой же ты… Не описать словами! Даже на дуэли попытался смухлевать. Убить меня выстрелом в спину!
Опустив пистолет, Негромов выровнялся и заложил свободную руку за спину. Приняв более гордый вид и позу, молвил он:
– Стреляй… Стреляй, баклан и неудачник! Убей меня… Забери жизнь… как и Симону!
Какую пошлость нагоняет Левиан… От судьбы не уйти, от кары, разумеется, тоже. Тогда это надо делать запоминающе и вопиюще? Как он надоел с всем этим…
- Тебя мне жалко… Ты как зависимый слепец, животное, загнанное в угол. Прощай, Негромов Левиан. Земля не будет плакать по твоему духу!
Птицы полетели по голубой небесной глади… Выстрел заставил их боятся и кричать, взвиться в высь и гаркать.
Тело с раною в груди лежало на земле. Оно смотрела вверх, своим пустым мальчишеским взглядом. Бледность окончательно утвердилась на лице когда-то смуглого паренька, теперь она не покинет его никогда…
Таврический, не выходя из стойки перевел дуло на подкупного секунданта, который видел всю суть коварства и молчал… Господин секундант тут же бросился на колени и завопил, рыдая:
– Ваше благородие, ваша милость… Государь, не берите еще греха на душу! Пощадите, пощадите, Бога ради, прошу! Да, поддался, подался искушению – взял денег, но вы поймите, мне надо кормить своих! У меня малые детишки и жена, больная мать и немощный отец!
После громкого смешка был дан ответ:
– Ты, что, дурной? Пистолет же не заряжен! – рассмеялся Таврический и бросил секунданту револьвер. Купленный горемыка потерял дар речи. – Идиот же ты! – Вновь рассмеявшись, Миктор внезапно почуял приступ полного облегчения. Одним выстрелом он лишил себя множества проблем и уберег от смерти. – Малые детишки, жена… Больная мать и немощный отец… А сам пади ты инвалид…
***
На следующий день дуэлянт встал поздно и с неохотой. Пригубив вина, которое купил в честь победы над неприятелем, Таврический хотел сесть за литературу, но услышал скрип калитки своего малого двора. Выйдя, он обнаружил, что к его квартире подоспела Евпраксения. Она выглядела понуро, расстроено. Хитрость больше не проглядывалась в ее некогда озорном лице. Она поблекла. Смотря снизу вверх на стоящего на крыльце Миктора, она тихонечко сказала:
- Мне секундант донес. Твой адрес ему был известен… Убил?
- Убил... Убил каналью...
- Убил! Ты все-таки посмел!? Зачем... зачем? Такого молодого парня загубил из-за своих проблем! Ты мог бы быть мужчиной, но поступил как трус последний!
- Как трус... как трус значит... Ну ладно, не буду спорить я с тобою. Бесполезно...
- Чего еще удумал! "Спорить"… Как ты вообще посмел об этом думать… Я ухожу, у нас с тобой все кончено отныне! Не вспоминай меня. Я больше добрым словом о тебе не отзовусь!
Про себя: «Серьезно? Я думал у нас все кончено уже после первого раздора».
- Будь по-твоему. Но знай, виновна в этом ты не менее меня. Тебе прискучило житье, и ты решила сыграть на чувствах судьбою раненных людей! Прощай, княгиня, хитрая лисица... Я рад, что больше мы не встретимся с тобою.
Человеческое нутро по природе своей является чем-то отвратительным и легко портящемся, но в то же время таким прекрасным и утонченным. Ведь именно в нем зреет самый злобный, гнусный заговор и сплетается коварное желание к совершению преступления. Разгорается страстный, безумный огонь любви. Светлый трепет дружбы и рокот каких-то неописуемых чувств к другим. Иногда мне кажется, что в нашей жизни вообще не бывает ничего одноцветного, ни черного, ни белого. Все отдает разным градиентом.
Снег
Январь 1845 года
Обер-офицер стоял около стоянки коней и раскуривал сигарету, что тускло отдавала огоньком, нарушая сумеречную темень снежной ночи. Из-за горизонта показался силуэт мужчины на коне, он стремительно приближался к стоянке. Прискакав и остановив мерина, он быстро спрыгнул с коня и повел его к привязи.
-О-о-о, здравие желаю ваше бродие, господин-с подпоручик! - с усмешкой произнес куривший офицер, после чего бросил папиросу и затушил сапожком.
Привязав свою лошадь, наездник, повернувшись лицом к говорившему: