– Хах, ну может быть и повезло… – опустив глаза, произнес Миктор. Вообще, если говорить на чистоту, то подпоручика тяготило общество Левиана. Негромов сам был тот еще франт и человек явно не чистый на руку, за его словами всегда было видно что-то другое, дурное, тайное. Сам юноша был молод, старался делать вид умного непогодам, чему, разумеется, не соответствовал. Находился во власти, иногда назойливого, фанфаронства. Собою был-таки хорош, хотя сам себя мнил словно божеством. Не то чтобы высок, не сказать, чтобы низок – нормальной высоты. Его смуглый лик и толи каштановые, толи вовсе черные завивающиеся вихри были милы многим деревенским или невысоким по своему положению в обществе девушкам. Таврический сам уже запамятовал, как его свело с таким государем, как Негромов, и с чего они вообще являлись приятелями. Ибо противно было слушать подпоручику высокопарные слога Негромовы. Подпоручик был хоть и сентиментальным человеком, но все же не глупым, он не замечал за Левианом души и искренности ни в поступках, ни в словах его. Ему казалось, что в Негромове нет того сакрального и потаенного, что имелось в нем самом.
– А че ты?
– Да так-с, ничего.
– Ты что, до сих пор никого не нашел себе? Я-то думал ты офицер как все, бабу себе нашел, ну или на худой конец как я – по койкам прыгаешь!
– Да будет тебе, по койкам он прыгает. Нет, у меня все спокойно и одиноко, – спокойно, но внутри с отвращением произнес Миктор, ведь ему было совершенно неприятно говорить о таком бескультурье и безнравственности с таким вот кадром, как Негромов.
– А что? Я говорю, как думаю! Это забавно, ты вон какой красавец и попросту хорош. Удивлен отсутствием у тебя девчонки. В конце концов наш офицерский чин настойчиво располагает к любвеобильности и полигамии!
– Ох. – Миктор вздохнул и сделал фальшивую улыбку. – Я под Большеградом понял, что ты тот еще гуляка-хулиган. Помню, как ты по деревенским койкам лазил. Да как не появится поблизости девушка – так ты сразу глазами по ней шастаешь, – делая вид, что ничего отвратного не чувствует, сказал Таврический.
– Было дело, нет, ну, а что? Я – молодой, красивый, да еще вот, теперь и офицер! Что ж мне, своему либидо на укор поступать, просиживать молодую пору и чахнуть?!
– Нет, живи как считаешь должным, я тебе ничего и не говорю, просто к подобному душа у меня не лежит.
– Да не, мне кажется, я все правильно делаю. – Негромов, похоже, сумел раскусить фальшивость гримасы Таврического и захотел как-нибудь над ним подшутить.
– А знаешь, правда, что говорил, мол, неудачник ты… Все-таки, вот, как тебя жизнь труханула… – Сказанное сходило больше за оскорбление, нежели за шутку.
– К чему ты это?
– Да так, просто лицо у тебя какое-то недоброе и фальшивое. Признай, тебе не мило то, что я говорю!
– Ну, раз уж ты сам это подметил, то скажу - да, я считаю такое поведение очень безалаберным и несостоятельным, также это отражает еще твою незрелость.
– Да что-с, вы, милсдарь, говорите! А ты у нас, наверное, ангел и посланник свыше?
– Нет, я совсем не святой. Просто мы говорим с тобой на разных языках, друг мой, однако от этого объект разговора не меняется. Если ты не хочешь уразуметь, что я говорю, то ты и не поймешь. Если у тебя нет совести, она внезапно не появится из ниоткуда. Такому явлению тебе подобные попросту неподвержены. Это опять же не что иное, как играющее детство.
– Ой разнылся, раздухарился, аж душно стало... Заумничал, невесть какой из себя интеллигент! – На это Таврический ответил лишь грозным укоризненным взглядом.
Прошло 10 минут неловкого молчания, непрекрасная дама водила глазами, смотря то на Таврического, то на Негромова. Кучер проорал о приезде, после чего пассажиры разошлись кто куда.
***
Таврический проследовал по адресу, на который его заселила кавалерия, оказалось, что ему выдали небольшой, но хороший домик со двором в пригородах. Изнутри окон белесого домишки открывался замечательный видок на Ливадийские горы Аксендария и Карабазард. Первая гора была маленькой и совершенно не заснеженной, а припорошенная снегом верхушка массивного и старого Карабазарда возвышалось аж над самими облаками. Местные живописные пейзажи были восхитительно прекрасны, природа так гармонично сочеталась с городскими видами, что этим можно было просто бесконечно любоваться и рисовать по ним картины. В Ливадии будто царила атмосфера жизни. Так сразу и не скажешь, что это место было оккупировано во время войны, разорено и разрушено, а многие драгоценности украдены захватчиками.