Таврический скривил задумчивую гримасу. Похоже, поддался раздумьям.
- Помилуй, батюшка, все же откажусь…
- Как?! Почему?
- Да что-то усталый я больно от больниц, да от военщины. Хочется уже и на землю обетованную посмотреть. Пожить как полагается – на полный размах.
- Ну брось, сынок, ты что? Тут дело-то на год всего, но может чуток побольше. Но такие деньги и приключения… Это ж что-то необыкновенное!
На лице у Таврического выплыло сомнение. Может, он уже подумал согласиться?
- Нет, государь, нет. Не соглашусь, прошу сердечно, не упрашивайте, не заставляйте обидеть ваше бродие.
- Как же так… - Я прилично расстроился, услышав отказ, ведь был готов держать пари на согласие друга. Где-то в закромах своих я даже затаил обиду. Он видел мою расстроенную мину, что застыла без возможности сказать что-либо.
- Ну, ладно, Павел Астапыч, рад был с вами повидаться… Меня ждет экипаж.
Он крепко пожал мне руку. Держась за его молодую ладонь, стало еще более тяжко. Мне явно было еще о чем поговорить с другом, но он безжалостно убил такую возможность для меня. Уходя, он проронил на прощание моему печальному взгляду фразу:
– Павел Астапыч, кто знает, что меня ждет там, где меня давно уже не было… Может быть, там таится великое счастие или та, что разожжет во мне огонь любви по-новому? Впрочем, не важно. Я вам тоже желаю счастия и успеха, ну и долгих лет! Прощайте, Павел Астапыч!
Я провожал его взглядом до самого момента отъезда.
«Какой трагичный человек... Романтик по своей волчьей натуре!» – пропустил я в мыслях.
***
Последняя страница книжки встретила меня судьбой Аслана. Миктор писал: «Позже, когда уже отбывал я из Ливадии узнал у одного извозчика, что некий увахраббитский бандит Аслан при попытке ускакать из города, напившись, расшиб себе голову, упав с коня. Надеюсь, это был тот самый, злобный пес, что своим выстрелом сломал мне жизнь. Каждому преступнику судьба воздает по заслугам!». Закрылся кожаный переплет, книга плавно движением руки очутилась на столе. На улице было уже раннее утро. Я читал всю ночь напролет и не заметил ее темного присутствия. На моих глаза теснились слезы. Не ко всем мог испытывать такие чувства. Однако в нем, в Таврическом, было что-то меня к нему притягивающее. То, чего я совершенно не в силах объяснить. Его аура для меня была будто сыновья. Я был старше на добрый десяток лет, даже чуточку больше. Во времена войны я был ему наставником, он видел во мне надежного друга, как выяснилось, даже единственно верного. Когда пути наши разошлись, писали письма и общались. Бывало редко, но виделись на разъездах. И вот, последний раз во дворе больницы. Бедный, бедный Миктор! За что тебе такая драма? Жив ли? Нет?
К чему такая театральность и вычурность земного представления? Парою кажется, что жизнь соткана так, будто для некоторых в ней счастия нет и не будет никогда. Да и кому положено знать - творим судьбу мы сами или все уже давно предначертано богами свыше, а мы лишь катимся по проторенной дорожке? Справедливо ли все это?
Конец.
Конец