Было уже темно, когда раздался стук в ворота. Гусейн-Али-ами пошел открывать.
- Вас хочет видеть какая-то ханум, - сказал он, вернувшись.
В дверь вошла высокая, стройная женщина, с горделивой осанкой, закутанная в черную чадру.
Я сидел за столом, углубившись в подробный план восстания, разработанный Амир-Хашеметом. Собрав бумаги, я спрятал их в ящик стола.
Женщина сбросила чадру. Это была супруга Смирнова Махру-ханум.
- В доме, кроме нас двоих, никого не должно быть, - сказала она решительно, когда я, поднявшись, хотел пожать ей руку и заперла дверь на ключ.
Я пригласил ее сесть. Она была очень взволнована.
- Мой поздний приход нарушил ваш покой, - начала она, - но он вызван крайней необходимостыо. Я уверена, что вы простите меня. Я долго думала, но никому другому не могла решиться открыть свое горе...
Она замолчала и оглянулась по сторонам.
- Необходима ваша помощь, но... не знаю, сумеете ли вы ее оказать?
- В пределах возможности все осуществимо. Я полагаю, что вы не сомневаетесь в моем глубоком уважении к вам...
- Дело вот в чем, - сказала Махру-ханум, снова осмотревшись. - Над Тавризом нависла угроза страшной катастрофы. Можете ли вы предотвратить ее?
- Какой катастрофы?
- Катастрофы смерти, разгрома, уничтожения.
- Кто готовит эту катастрофу?
- Царская армия...
У меня мелькнула мысль, что она подослана консулом или Смирновым, и я решил быть осторожным.
- Махру-ханум! Этого не может быть. Русские явились сюда не с целью грабежа и убийства, а для водворения порядка и спокойствия. Я думаю, что эти вести не настолько серьезны, чтобы нарушить ваш покой.
Глаза Махру-ханум загорелись ярким пламенем.
- Быть может, вы мне не доверяете? Будьте же уверены, что никто не подучивал и не подсылал меня к вам! Молодая женщина, к тому же знакомая с вами, не станет являться к вам с предательской целью. Я не шпионка. Если вы сомневаетесь в этом, убейте меня. Ни один человек не знает, что я пришла к вам... Царская армия собирается обезоружить незмие, произвести в домах обыски, отобрать оружие, арестовать подозреваемых в революционности; для того, чтобы задушить революционное движение, будут приняты самые суровые меры...
- Откуда вам все это известно? - спросил я серьезно.
- Мне Смирнов сказал. Все это поручено ему.
- А вы говорили об этом еще кому-нибудь?
- Нет. Да я никого и не знаю. Сказать брату мне не хотелось, так как он сам участник этого предательского выступления. Сперва я хотела сказать об этом Нине, но потом я решила, что она предаст. Ведь она русская, к тому же служит в консульстве. Я боялась, что она донесет консулу прежде, чем я успею сообщить об этом вам... И я решила прийти прямо к вам...
- А не будет ли недоволен ваш супруг? Ведь это создаст большие недоразумения в вашей жизни?
- Я отдала ему свое сердце, - решительно возразила она, - но не весь Иран и, в частности, революционный Тавриз.
- Если таковы ваши убеждения, я от души приветствую ваше чистое, любящее и болеющее за народ сердце.
- И я явилась к вам, веря в вас. Я пришла к вам в уверенности, что вы не просто тавризец, - с этими словами Махру-ханум вынула из кармана бумажку. - Возьмите, прочтите и это!
Я взял бумажку. Это был приказ командующего азербайджанской оккупационной армией генерала Снарского. Вот содержание приказа:
"По приказу Кавказского наместника тавризская незмие должна быть разоружена. Приказываю привести ваш полк в боевую готовность и ждать дальнейших приказаний".
Прочитав приказ, я вернул его Махру. Она положила его в карман жакета и, попрощавшись, ушла.
Я велел Гусейн-Али-ами никому не говорить о ее посещении и, оставшись один, задумался.
Если бы сотая доля патриотической чести Махру, связавшей свою жизнь с русским офицером, который явился растоптать ее родину, была у Гаджи-Мехти-аги Кузекунани и ему подобных, они не отправились бы в Марагу за Гаджи-Самедом, чтобы привезти его в Тавриз генерал-губернатором.
Я только что вторично достал составленный Амир-Хашеметом план, чтобы продолжать его рассмотрение, как снова раздался стук в ворота. Пришлось опять спрятать бумаги обратно.
На этот раз пришла Нина. Она была сильно озабочена и печальна:
- Сегодня вопрос окончательно выяснился, - сказала она, едва успев войти. - Английский консул также изъявил свое согласие. Незмие возбуждает большие подозрения, и ее решено разоружить. По сведениям, имеющимся в консульстве, в Тавризе до 25 тысяч ружей. Населению будет предъявлено требование сдать все это оружие.
- Пусть потребуют! - воскликнул я. - Самое ценное из этого оружия находится в наших руках. Вот и списки.
- Если бы нашлись и люди, которые бы могли носить его! - со вздохом сказала Нина, просмотрев список.
- Найдутся и люди, прекрасная Нина! Все у нас готово. Мы дадим консулу хороший урок и покажем, всему миру, какую катастрофу создала царская политика. Все это обойдется нам, конечно, недешево. Мы потеряем многих вождей, осмелившихся поднять вооруженное восстание против царского правительства. И все же восстание необходима, оно неизбежно. Надо дать почувствовать царскому правительству, что иранская революция не умерла, что она живет.
- Верно, - воскликнула Нина и добавила задумчиво: - Не знаю, чем все это кончится для нас, что нас ждет?
- Нас ждет счастье, наше будущее светло!
- И я твержу себе это, но ход событий не зависит от нас, не правда ли? - спросила Нина.
- Нет, Нина, зависит, - ответил я. - Настоящие события зависят от нас, они не случайны и не стихийны, их создаем и направляем мы, и они подчиняются нашей воле.
К воротам подкатил фаэтон. Приехал Алекбер.
Поздно ночью я постучался к мисс Ганне. Когда я попросил открывшую мне горничную доложить обо мне хозяйке, она сказала, приглашая меня войти:
- Госпожа приказала принимать вас без доклада...
Я вошел в будуар мисс Ганны. Она сидела с распущенными косами, рассыпавшимися по плечам. При виде меня, она поднялась, чтобы выйти в другую комнату, но я удержал ее:
- Я скоро уйду, не беспокойтесь!
- Куда это ты уходишь? Мне надо многое рассказать тебе.
- Я тебя слушаю.
- Не торопись, успеешь выслушать...
Я не мог уйти, не узнав ее новостей, она же, чтобы задержать меня дольше, говорила о посторонних вещах.
Был уже второй час ночи, когда мисс Ганна пригласила меня к столу. Волей-неволей пришлось подчиниться. За ужином было и вино, которого до сих пор у нее не бывало.
Я часто поглядывал на часы.
- Ты должен брать пример с часов и быть, как они, бдительным, - сказала девушка, и я почувствовал, что она снова начнет разговор на излюбленную тему.
Я уже привык к ее жалобам, и они не производили на меня впечатления.
- Действительно, у часов можно научиться и бессоннице, и бдительности, но как бы я ни старался в этом направлении, я не стану брать у мисс Ганны уроки нетерпения.
- Значит, мне придется поучиться у тебя хладнокровию и безразличию, ответила девушка, не задумываясь и почувствовав под ногами почву, принялась за свои рассуждения.
- Никто так не несчастлив, как я. Каждый член американского консульства, даже жена консула Мария и жена Фриксона Сара завидуют мне, считая меня счастливейшей девушкой на свете. Вместе с тем они считают меня холодной и неумной. Они думают, что я не сумела привлечь твою душу, овладеть твоим сердцем, удовлетворить твои вкусы и требования. Или что я не сумею устроить жизнь. Однако, ни Сара, ни Мария не знают тебя, не понимают ни твоей души, ни твоего сердца, ни твоей стойкости. Не знают того, что у тебя железная воля, судят о тебе, как об обыкновенном еврее или среднем англичанине...