Однако ни один из этих доводов не мог заставить меня отказаться от решения защитить девушку. Я не мог допустить, чтобы честь и имя доверившейся мне девушки были растоптаны, и она по незнанию и неопытности попала в руки негодяев.
Пока я терзался этими мыслями, вдали вдруг промелькнул огонек, похожий на фосфорический блеск кошачьих глаз, и снова исчез. Очевидно впереди кто-то ждал.
"Может быть, кто-нибудь подстерегает меня самого?" - подумал я.
Через полчаса дверь открылась, и кто-то вышел из дому. Узнать в этой фигуре Шумшад-ханум было невозможно. Едва она успела выйти, как слилась с окружающим мраком.
Я последовал за силуэтом, двигавшимся неслышными шагами, словно приведение. Внезапно я услышал тихий голос:
- Джинда, ты?
В Тавризе "Джиндой" называли популярных куртизанок.
Весь обратясь в слух, я подумал: "Если я выясню, что голос принадлежит Рафи-заде, тогда основной узел интриг Шумшад-ханум будет развязан. Я узнаю, что Рафи-заде вовсе не муж Шумшад-ханум и хочет при помощи этой потаскухи развратить американку".
Голос, действительно принадлежавший Рафи-заде, продолжал:
- Смогла ты что-нибудь передать? Обещала она прийти?
- Ничего... Он с самого вечера сидел около нее и не отходил ни на шаг.
- Ты должна постараться убрать его.
- Это невозможно. Он ее бог, ее кумир.
- Мы уберем его из Тавриза.
Все было ясно. Наконец-то я избавился от одолевавших меня сомнений, силы вернулись ко мне.
"Посмотрим, кто - кого", - сказал я про себя. Я почувствовал прилив бодрости. Мысль следовать за ними окрепла во мне. Это ведь тоже борьба. Надо выдержать и победить. Ничто теперь не пугало и не останавливало меня.
Я не опасался полицейских Гаджи-Самед-хана и казачьих обходов. В кармане у меня лежало расписание паролей на целый месяц. В этой части города русские патрули не показывались. Дорога шла через безлюдные длинные улочки, темные, кривые переулки, маленькие площади, базары и развалины.
Шумшад и Рафи-заде остановились у маленького кладбища, через которое они должны были пройти. Остановился и я.
- Что это за шум, слышишь? - спросила Шумшад-ханум. - Мне страшно...
Рафи-заде молчал. Он долго, настороженно прислушивался.
Ветер дул с большой силой. По временам слышался слабый стон.
Наконец, собравшись с мужеством, Рафи-заде двинулся вперед, увлекая за собой Шумшад-ханум. Я пошел следом. Стоны раздавались неподалеку от свеженасыпанного могильного холма. Порывы ветра, ударяясь о валявшийся там глиняный кувшин с отбитым горлышком, вызывали звуки, напоминающие стон. Чтобы убежать от этого зловещего голоса, Шумшад и Рафи-заде ускорили шаги.
Дороги, по которым мы шли, были мне незнакомы. Я узнал лишь извилистые повороты и улицы, лежащие между "Стамбул-капуси" и "Ики-гала".
Я шел, стараясь запомнить очертания попадавшихся мне по пути глиняных домов. Развесистые ивы напоминали мне шеи жирафов, а мраморные надгробные памятники - готовящихся к прыжку леопардов.
Теперь я уже не сомневался, куда мы идем. Я знал, что между "Стамбул-капуси" и "Ики-гала" расположен "Гарачи-махла" (Цыганский квартал).
Впереди показался патруль; Рафи-заде и Шумшад-ханум сказали пароль, прошли дальше.
- Пароль? - окликнул меня патруль.
- Кэнгявер, - отозвался я, следуя дальше.
Если бы списка с паролями не было со мной, я был бы задержан и препровожден в Паи-чиран. А утром для выяснения моей личности меня отдали бы во власть коменданта города, моего врага и соперника.
"Рафи-заде и Шумшад-ханум не простые смертные, раз у них имеются пароли", - подумал я.
Они остановились у низенькой полуразрушенной стены. Я услышал, как они бросили во двор булыжник. Немного погодя, ворота приоткрылись и они вошли. Изнутри снова задвинули засов. Я остался один...
Цыганский квартал - самая опасная часть города... Ночью никто не решается заглянуть сюда. Приходящие сюда с вечера кутилы не осмеливаются выходить, пока не рассветет.
"Великолепно, - думал я, стоя у ворот, - теперь я знаю, кто они и чего добиваются. Какой смысл торчать у этих ворот или стремиться проникнуть во двор? Если я захочу защитить американку, я могу одним словом открыть ей, кто такие Шумшад-ханум и Рафи-заде и добиться, чтобы она их больше не принимала. С этими доводами она больше будет считаться".
Следовало все же разузнать обо всем подробнее. Ведь дело было не только в девушке: Рафи-заде собирался убрать меня из Тавриза.
Пока я раздумывал над тем, как пробраться во двор, из дома послышались звуки кеманчи. Вскоре к ним присоединились звуки пения. Это был голос Шумшад-ханум. Впечатление, произведенное на меня звуками этого сильного, красивого голоса, мгновенно изменило мое первоначальное решение об уходе.
Я почувствовал прилив бодрости. Не знаю, как этот голос заставил меня взобраться на стену. Устроившись там, я стал слушать.
Под влиянием песни в моем воображении встала знакомая мне по восточным сказкам картина разбойничьего гнезда. Шумшад-ханум пела под аккомпанемент кеманчи.
Тебя я к любимой домчу в эту ночь
За кудри привяжут - я вырвусь - и прочь!
Голос этот потянул меня во двор. Сначала я осторожно отодвинул внутренний засов ворот. Затем, вынув револьвер, обошел двор. Домик состоял из двух комнат. В комнаты вела небольшая передняя. Чтобы не дать никому выйти во двор, я задвинул засов двери передней. Еще раз внимательно осмотрел двор. Кроме росших у каменной стены двух развесистых ив и цветущего миндаля, перед домом ничего не было.
Изучив местоположение и успокоившись на этот счет, я подошел к окошку той комнаты, из которой доносились звуки кеманчи. Чтобы лучше видеть происходящее, я сел на стоящий в тени дерева табурет.
Увиденное чрезвычайно взволновало меня. Все четыре участницы маленькой вечеринки мисс Ганны были налицо. Отрекомендовавшиеся сестрами Рафи-заде Салима, Шухшеньг и Пэрирух сидели в объятиях опьяневших кутил. Эти женщины, так недавно рассказывавшие мне и мисс Ганне о своем благородном аристократическом происхождении, перешагнули все пределы бесстыдства.
В числе других мужчин там находились Махмуд-хан и Рафи-заде. Двое играли на таре и кеманче. Шумшад-ханум пела.
Взглянув на мои дугообразные брови, месяц обратился в рог.
Окончив песнь, она встала и, поцеловав каждого из присутствующих, устроилась на коленях Махмуд-хана,
Пэрирух-ханум сидела в объятиях какого-то охмелевшего военного, а Шухшеньг-ханум лежала нагая перед купцом. Все пили вино.
Музыка прекратилась.
- Послушай ты, бесчестный, что же сталось с этой златокудрой девчонкой? - спросил Махмуд-хан, обращаясь к Рафи-заде.
- Ваше сиятельство, спросите Усния-ханум, - прерывая разговор с сидящей в углу девушкой, отозвался Рафи-заде. - Я служить не отказывался, я ввел ее к американке, чего же больше?
- Пока этот купец продолжает бывать там, - услышал я голос Шумшад, - из этого ничего не выйдет.
"Значит Шумшад-ханум носит вымышленное имя и ее настоящее имя Усния-ханум", - подумал я.
Опьяневший Махмуд-хан ударил Шумшад-ханум по лицу.
- Врешь, негодница, видно ты хочешь продать ее другому; что же касается этого купчика, то я живо заставлю его убраться из Тавриза.
- Если вы обещаете нам это, - сказал Рафи-заде, - то ровно через два дня после его исчезновения девушка будет в ваших объятиях. Самое трудное попасть сюда, а дальше она постесняется и никому слова не скажет и будет являться сюда по первому нашему требованию.
Рафи-заде снова заговорил с сидящей в углу девушкой. Он хотел протянуть руку к ее груди, но она стала сопротивляться.
Рассмотреть ее лицо было невозможно, хотя чадра и была снята. Она сидела, закутавшись в платок. Видно было, что она впервые попала в этот вертеп, и каждое ее движение говорило о том, что она завлечена сюда обманом. Рафи-заде схватил ее за руку и хотел поцеловать. Девушка вскочила с места и схватила чадру.
- Что это значит, Салима-ханум! - воскликнула она. - Или вы привели меня сюда, чтобы обесчестить?! Вы же знаете, что отец и братья изрежут меня на куски. Я должна была к закату вернуться домой. Так ли ты гадаешь всем?