Представители всех общественных слоев Тавриза, сидя на балконе, ждали минуты, когда смогут представиться Гаджи-Самед-хану.
Я присоединился к ним. В это время почтальон передал Сары-Ага-Бала-хану объемистый пакет, адресованный Гаджи-Самед-хану. На пакете было четыре сургучных печати. Это было отправленное нами письмо. Сары-Ага-Бала-хан прошел с письмом в покои Гаджи-Самед-хана.
Сидящие на балконе все еще оставались в беспокойном ожидании. Наконец, спустя час на балконе появился секретарь Гаджи-Самед-хана.
- Сегодня его превосходительство никого не примет, - объявил он.
Когда, подобно остальным, я поднялся и хотел выйти, секретарь подошел ко мне, пожал мне руку и попросил остаться и подождать.
Я увидел, что в комнату было вызвано много слуг, которые вскоре вышли оттуда, поспешно разошлись. Спустя немного, из комнаты вынесли Сары-Ага-Бала-хана и бросили на кирпичи террасы. Лежа на спине, как побитая собака, он таращил по сторонам расширившиеся от страха глаза. Из комнаты вышел взбешенный Гаджи-Самед-хан.
- Простите меня, подождите немного, пока я не прикажу расправиться с этим невежей, - сказал он, обращаясь ко мне.
- Ваша светлость! - взмолился Сары-Ага-Бала-хан. - Простите меня, откуда я знал, что этот сукин сын не почтальон!? Он пришел и дал письмо, а я принял и передал вам. Если бы я знал, разве я не поймал и не привел бы его к вашей светлости?!
- Начинайте! - отрывисто бросил Гаджи-Самед-хан, повернувшись к слугам. - Пятьсот розог хватит с него.
Притащили охапку айвовых прутьев и сложили их рядом с Сары-Ага-Бала-ханом. Поставили тут же особый стул для Гаджи-Самед-хана, чтобы он мог наблюдать за приведением приговора в исполнение.
У иранских правителей и помещиков существовал обычай лично присутствовать при приведении в исполнение приговоров над крупными преступниками, чтобы проверить, как они выполняются.
Гаджи-Самед-хан сел на стул и посмотрел на меня.
- Быть может, подобные вещи для вас неприятны? - осведомился он. - Если хотите, можете пройти в комнаты.
- Нет, ваше превосходительство! Я готов собственной рукой наказать лиц, провинившихся перед вами.
Гаджи-Самед-хан приказал подать стул и усадил меня рядом с собой.
Приступили к делу. Сары-Ага-Бала-хана положили ничком, сняли с него мундир и спустили кальсоны. Один из слуг уселся ему на ноги, а другой, задрав его сорочку, устроился у него в головах. Затем двое ферашей, став один по правую, другой по левую сторону и, взяв в руки заготовленные розги, принялись осыпать его ударами.
Это истязание, жестокое не только по отношению к человеку, но и к животному, не производило на меня никакого впечатления. Я не жалел этого стонущего и извивающегося у меня на глазах человека. Я вспоминал все зло, которое причинил он революционерам и чувствовал удовлетворение от стонов и воплей этого преступника. И чем больше росло во мне это чувство удовлетворения, тем ярче оживали в моей памяти преступления Сары-Ага-Бала-хана.
Перед моими глазами встал двор построенного в Шешкилане Мамед-Али-Мирзой дворца. В два часа ночи луна, не желая видеть совершающиеся под кустами сирени преступления, скрылась за строениями. Звезды светили так же тускло, как зрачки казненных. Порывы страшного ветра словно хотели донести до слуха иранцев стоны заключенных, брошенных в темницы.
Мамед-Али-Мирза, сидя перед окном вместе с Гусейн-Кули-ханом* распивал коньяк.
______________ * Гусейн-Кули-хан был двоюродным братом известного Амирбахадира-Дженг-Гусейн-паша-хана. Он приехал в Тавриз, чтобы получить головы казненных и доставить их Музафферэддин-шаху.
- Имею честь доложить его светлости наследнику престола, что Алекпер-Мир-Гезеб не найден, - отрапортовал, вытянувшись под окном, Сары-Ага-Бала-хан. - Я перевернул вверх дном районы Агджа-Набат и Сурхаб, но все напрасно.
Услышав эти слова, Мамед-Али-Мирза вылил на его голову остатки коньяку.
- Ах ты, желтая* скотина! Как же теперь быть? Ведь надо ночью же покончить с этим делом. Гусейн-Кули-хан утром должен выехать в Тегеран.
______________ * Сары - желтый; намек на имя Сары-Ага-Бала-хана.
- Ваше высочество, об этом не стоит беспокоиться, - подобострастно улыбаясь, отвечал Сары-Ага-Бала-хан. - Неужели Сары-Ага-Бала-хан не сумеет снять три головы.
Из темницы вывели сначала Мирза-Гасан-хана Хабирульмулька. Под кустами сирени ему связали руки и обезглавили. Затем по очереди разделались с Шейх-Ахмедом-Рухи и Мирза-Ага-Кирмани. Сары-Ага-Бала-хан снял с их лиц кожу и, набив саманом, уложил в ящики*.
______________ * МирзаТасан-хан, Хабирульмульк, Шейх-Ахмед-Рухи, Мирза-Ага-Кирмани и Сеид-Джемалэддин-Афгани составляли революционную группу, организованную за границей. Они вели работу против иранского правительства. Заподозренные в заговоре против Абдул Гамида, они были задержаны в Стамбуле, Сеид-Джемалэддин-Афгани убежал в Европу, а Мирза-Гасан-хана, Хабирульмулька, Шейх-Ахмед-Рухи и Мирза-Ага Кирмани турецкие власти отдали в руки иранскому правительству. В Тавризе, по настоянию Музафферэддин-шаха, они были казнены.
Пока в моей памяти оживала эта картина, Сары-Ага-Бала-хан стонал и извивался под ударами розог. Все его тело обливалось кровью.
- Ваша светлость, пожалейте моих детей! - твердил он беспрестанно.
- Гусейн-Бала бьет розгами о землю! Уложить его самого и дать ему пятьдесят ударов! - приказал Самед-хан.
Слуги бросились исполнять новое приказание. Гусейн-Балу повалили, раздели.
На одной стороне избивали Сары-Ага-Бала-хана, на другой - Гусейн-Балу. Оба они вскоре потеряли сознание. Их накрыли абой* и унесли. Принесли воду, чтобы смыть кровь, залившую кирпичные плиты террасы.
______________ * Накидка.
Самед-хан все еще не покидал своего места. Он сидел, глубоко задумавшись. Ему было о чем думать: об услугах, оказанных им царскому правительству, о виселицах, о мрачных застенках, где пытали революционеров, о несправедливости царя, не сумевшего оценить его многочисленные заслуги...
- Позвать медика! - крикнул он, оглядываясь вокруг мучимый сомнениями и страхом.
Я и Али-Кара с обеих сторон подхватили этого палача, дотащили до постели его дрожащее, дряхлое, омерзительное тело.
- Простите за беспокойство! - сказал он, разрешая мне тем самым удалиться.
СНОВА ПРОКЛАМАЦИИ
Выпущенные нами новые прокламации и наше письмо совершенно потрясли Гаджи-Самед-хана, окончательно сломили его силы.
В день появления прокламаций Гаджи-Самед-хан призвал меня к себе. В последнее время он делился своими горестями со мной и сообщал свои затаенные мысли.
Когда я вошел к нему, он вынул холщовый мешочек и положил его передо мной.
- Я стою между двух огней, - сказал он. - И не знаю чему верить. По словам консула, тут не обошлось без участия англичан. Это вполне вероятная вещь. Возможно, англичане стремятся рассорить меня с консулом. С другой стороны, из Тегерана поступают настойчивые требования начать выборы, и господин консул говорит, что надо подчиниться этому. Если здесь распоряжается тегеранское правительство, то к чему тут я и к чему царское правительство? Если управляю я и царский консул, то при чем тут Тегеран, что ему надо? Я верю консулу, потому что в мешке с прокламациями найдена бумага, написанная по-английски.
Сказав это, Самед-хан достал из мешка вырванный из блокнота листок. Взглянув на него, я сказал, что это листок из блокнота секретаря английского консульства.
Это нами было сделано нарочно. Вырезав этот листок из письма, адресованного в русское консульство, мы вложили его в мешок с прокламациями. Когда Гасан-ага подбросил мешок на базаре, базарный старшина подобрал его и доставил Гаджи-Самед-хану. Таким образом, подозрение пало на англичан.
После этого Гаджи-Самед-хан, достав из мешка одну прокламацию, протянул мне.
- Прочтите! - сказал он.
"Азербайджанцы!
Началась подготовка к выборам в меджлис! Он должен быть открыт до начала торжеств по случаю коронации шаха. Однако Гаджи-Самед-хан, поддерживающий царские интриги, стремится не допустить выборов в Тавризе. Русский же посол в Тегеране советует выборы тавризских представителей произвести в Тегеране. Гаджи-Самед-хан мечтает об отделении Азербайджана и о том, чтобы лично управлять этой страной под покровительством России.