И пока Чан мылся в душе, Джин выхватила из сумки смятую ночную сорочку длиной до колена, сиреневый халат из китайского шелка с глубоким вырезом, достала ту самую вещь, спрятала ее под подушку, и когда открылась дверь из ванны, приняла весьма соблазнительную позу: легла на живот, подняв и скрестив ноги, сделала так, чтобы было видно половину груди, и сложила руки вместе. Как только Чан вышел с полотенцем на бедрах и встал, как вкопанный, Джин затейливо улыбнулась, провела ладонью по простыни и смахнула все волосы на одно плечо. Ночная сорочка и халат не прикрывали ног даже на сантиметр, грудь в вырезе выглядела привлекательнее обычного, а глаза невинно хлопали ресницами.
— Я купила новое белье, хочешь взглянуть? — Джин приподнялась, выгибаясь, как кошка, и встала на колени, пока Чан подходил к ней, чтобы развязать ремень на ее халате, приподнять сорочку, проводя ладонями от колена до ягодиц, и взглянуть на очередные трусы, которые он будет с нее снимать.
Не дав как следует насладиться, Джин бросила Чана на кровать, дав понять, что сегодня она главная, села на его бедра, кладя его руки на свои ляжки, наклонилась, прикусила ухо, провела кончиком языка по ушной раковине, услышала судорожный вздох и прошептала:
— Скажи, что ненавидишь меня сейчас, — она приникла к его шее, присасывая и кусая его кожу. — Ты знаешь, что не сможешь убежать… — добавила она, залезая рукой под подушку и доставая оттуда ту самую вещь. — Сейчас я вижу только красные огни… — Джин начала медленно двигаться на его бедрах, заставив застонать, закинула его руки вверх и сковала их наручниками. — Теперь точно не сможешь.
Не веря тому, что происходит, ошарашенный Чан поднял голову, поняв, что не может двигать руками и что цепь обвила узор на изголовье кровати, а руки действительно сковали кольца наручников. Но Джин ни капли не смущалась, улыбаясь уголками губ, сняла с себя всю одежду, развязала полотенце на бедрах Чана и села сверху, сразу же насаживаясь на член полностью.
— Это допрос с пристрастием, господин Бан, — сказала Джин, начав двигаться намеренно медленно, чтобы он просил ее быть быстрее. — Это же вы написали «Red lights», верно?
— Не понимаю, о чем вы, полицейская Мун, — вступив в игру, сказал Чан и откинул голову назад, начав чуть толкаться внутри Джин и испытывая странное удовольствие от того, что его запястья скованны. Сколько раз ему связывали руки за спиной, это должно бы пугать, но отчего-то нравилось, а еще больше — то, как смотрит на него Джин.
— Неужели? Улики говорят об обратном. Текст был найден в вашей тетради и написан вашим почерком, — Джин стала двигаться еще медленнее, провела рукой от шеи до живота, чувствуя, как поднимается грудь Чана из-за сбитого дыхания. — Что вы на это скажете, господин Бан?
— То, что обыск без ордера считается незаконным и недействительным. Вы тоже преступница, полицейская Мун, — Чан оскалился, начав двигаться всё быстрее и тем самым прося Джин ускориться, но она продолжала пытать его, радуясь, что руками он никак помочь себе не сможет.
— И всё же значимости улики это не умаляет. Скажите честно, господин Бан, и ваша пытка прекратится. Это вы написали «Red lights»? И вы сделали это, вдохновившись горячими ночами с Мун Джин? — она наклонилась к его губам и оставила поцелуй на подбородке, проведя ногтями по его щеке. — Только скажите, и я перестану вас мучить.
Чан думал всего секунду, но понял, что больше не может. Он хотел, чтобы Джин наконец превратилась в настоящую наездницу и поскакала на нем от души.
— Да, это я. И сделал это для вас, полицейская Мун.
— Вы — что? — ухмыльнулась Джин. — Я требую полного признания для документации.
— Это я написал «Red lights», — ответил Чан и громко вскрикнул от удовольствия, когда Джин сделала круговое движение бедрами и подпрыгнула вверх, насаживаясь на его член и двигаясь на нем.
— Спасибо за признание, господин Бан. А теперь я скажу вот еще что: вы не имеете право хранить молчание.
Джин впилась в его губы, припав к ним, как к воде внутри Святого Грааля, и задвигалась вперед-назад, постепенно ускоряя темп, а Чан мычал и стонал ей в губы, сжимая пальцами цепь и кольца наручников и желая больше всего не останавливаться. Опершись ладонями на его грудь, Джин подпрыгивала вверх, иногда сменяя эти движения на круговые, оставляла поцелуи на шее, краю челюсти и ушах, но делала это страстно, почти без капли нежности, вживаясь в роль отпетой маньячки и демонстративно проводя пальцами по кольцам наручников, а Чану это начинало нравится всё больше и больше. Он не знал, как такая мрачная идея посетила ее милую голову, но стонал, почти крича, шипел от удовольствия, обещал себе выдумать что-нибудь новое взамен, вжимал голову в подушку, приподнимая подбородок, облизывал пересохшие губы и смотрел на Джин, закрывшую глаза и не перестающую двигаться.