— Зачем? — только и спросил дрожащим голосом Чан, швыряя телефон на кровать. — Я одного не понимаю: зачем?
— Это не то, что вы подумали. У меня не было выбора… — Уджин зарылся в волосы пальцами, его плечи задрожали, теперь плакал уже он. — Я не хотел говорить, не хотел, чтобы вы знали…
— Да уж, нам надо было бы знать о том, чем ты занимаешься! — рявкнул Чанбин, подавляя в себе желание ударить Уджина, да посильнее. Едва сдерживаясь, он вышел из квартиры, не собираясь слушать объяснения. Изнасилованию оправданий нет.
— Крис… я крупно задолжал, еще давно, когда мы с Сынмином учились… я думал, что смогу всё выплатить, что спрячусь, но они нашли меня, я… я просто не хотел умирать. Они убьют меня, Крис, понимаешь ты это? — Уджин шмыгнул носом и поднял заплаканные глаза, но Чана нисколько не трогали его слезы, а взгляд оставался непроницаемо безразличным, словно между ними выросла стена. — Теперь ты знаешь, но я не хотел просить денег у вас, потому что… Крис!
Уджин не успел договорить. Не собираясь слушать эти жалкие оправдания и дальше, Чан развернулся и пошел на улицу, не закрывая дверь. Шел ливень, холодные капли падали на лицо и одежду, к горлу подступал ком. Идиллия, иллюзия того, что они — команда, которая борется за справедливость и наказывает преступников, разрушилась в мгновение ока, то, что казалось незыблемым, вдруг превратилось в прах. Почувствовав, что и сам начинает плакать, Чан закрыл рот рукой и упрямо шел к машине, как вдруг Уджин бросился перед ним на колени и схватился за штанину, продолжая лить слезы и оправдываться. И чем больше он валялся в грязи и умолял, тем больше Чану начинало казаться, что он не видел ничего, что всё это какой-то ужасный кошмар. Жалость и любовь победили. Жизнь — это вечная борьба между добром и злом, и арена этой борьбы — человеческая душа. Уджин поддался этой тьме, слабости, трусости, он кричал, что оступился, просил прощения, умолял не оставлять его и что он умрет. Чан сдался и, подняв друга на ноги, повел к себе в машину, а потом поехал в штаб.
Оказавшись в комнате, Уджин увидел сразу всех парней, смотрящих на него, как на жалкого слизня, с разочарованием и отвращением. Чанбин уже всё рассказал, сомнений в этом не было. И только один человек отвернулся, шаркая носком обуви по полу. Сынмин пусто глядел в пол, делая вид, что ничего не произошло, что Уджина вообще нет в этой комнате. Лучше бы он кричал, ругался, обвинял, но не игнорировал, но он упрямо не поднимал головы, а потом вперед вышел Феликс и хотел было что-то сказать, однако было и нечего.
— Я не изгнал его, — только и проговорил, проходя вглубь комнаты и доставая бутылку воды из холодильника. — Он оступился, но…
— Но он последняя тварь, — скалясь, выпалил Минхо, не зная, какие бы слова подобрать, чтобы описать то, кем в его глазах стал Уджин. Минхо всегда казалось, что самый жестокий человек в их группе — это он, что у него нет тормозов и что он порой не может остановиться, но сегодняшний день показал, что это не так. — Мне глубоко насрать на все твои долги, тебе ясно, упырь? Нужны были деньги — сказал бы, но ты решил найти путь поинтересней. Я не знаю, кто и как, но я тебя видеть больше не хочу, работать с тобой — тем более. Того и гляди, завтра продашь кого-то из нас.
Уджин сглотнул, прищуриваясь. Ему нечего было сказать, потому что Минхо был прав.
— Я тоже за то, чтобы он сюда дорогу забыл, — Чанбин закинул ногу на ногу и постучал пальцами по столу, закусывая щеку. — Хён, ты слишком добрый, как и бедная Лиён, сказавшая, что даже видеть этого урода не хочет, а потому и в суд подавать не будет. Хотя хорошо бы!.. — не договорив, Чанбин махнул рукой. Он питал слабость к девушкам и не выносил женских слез, даже если плачут из-за грустного фильма.
— Я… я прошу прощения. Знаю, что мне нет оправдания, но я умоляю… — Уджин судорожно вздохнул, не зная, что бы еще добавить. Если все парни будут против того, чтобы он остался, Чану придется уступить им. И теперь вместо чувства вины в нем поселились раздражение и злость. — Прошу, у меня нет семьи, кроме вас, я выплачу все долги сам и больше… я оправдаю доверие.