— Была, но твои бабушка и дедушка выдали меня за твоего отца, не спросив, чего хочу я. Запомни: нужно принимать всё с радостью и благодарностью, как я приняла. Иначе не появилась бы ты и не подарила бы миру столько счастья.
Госпожа Чхон погладила Йону по щеке. В отличие от мужа, она никогда не ставила дочери в вину, что тогда, много лет назад, в результате несчастного случая погиб ее брат-близнец, а не она. Второй раз забеременеть не удалось, несмотря на все усилия врачей, и господин Чхон возложил все надежды на Йону и ее удачное замужество для преумножения собственных богатств и влияния, а потому не мог допустить, чтобы рядом с ней оказался кто-то вроде Хана, выходца из детдома, живущего в двухкомнатной квартире и непонятно как зарабатывающего себе на жизнь.
— Счастья?.. — Йона горько усмехнулась и, решив, что ей нечего терять, задрала рукав, выставив напоказ несколько кровавых рубцов, менее и более глубоких, как длинных, так и коротких. — Вот к чему меня привело счастье, которое мне хочет дать отец. Кто знает, может, если бы ты в молодости сбежала с тем, кого любишь, мне не пришлось бы мучиться и тосковать по моему Джисону, — сказала Йона, но мать ее, кажется, уже не слушала, только пялилась на порезы с побелевшим от ужаса лицом. — И здесь тоже есть, — она задрала второй рукав, — и на бедрах еще. Теперь понимаешь, почему я не могу надеть это платье?
Но госпожа Чхон не отвечала, тупо пялясь на рубцы и не зная, что ей нужно говорить. А Йона и не ждала другой реакции, но сейчас в ней играло нечто похожее на торжество и чувство утоленной мести. Пусть знают, до чего довели своего ребенка, пусть полюбуются на то, что с ним сделали, пусть боятся потерять и умоляют ее больше так не поступать. Но что-то подсказывало Йоне, что делать это будет только мать, а отец просто запрет в комнате с голыми стенами и будет проверять наличие и отсутствие порезов, и если появятся новые, лишать ее еще чего-нибудь, заберет и последнюю отраду — рисование. Госпожа Чхон тоже это понимала и потому, не сказав ни слова, залезла в шкаф дочери, чтобы поискать там что-то, что можно надеть поверх этого платья и прикрыть руки.
— Прекрати, я тебя очень прошу… давно ты так? — голос госпожи Чхон дрожал, а руки не держали одежду. Вынув облегающую декоративную курточку черного цвета с рукавами до самых пальцев и достающую до средних ребер, она снова ошеломленно села на кровать и попросила закрыть порезы. — Йона, ты же понимаешь, что это бессмысленно, да? Ты ведь всё равно…
— Я всё знаю, — закивала Йона, — но не могу остановиться. Это мой способ справляться со стрессом, но если однажды вы найдете меня в ванне со вскрытыми венами, не слишком удивляйтесь. Пока что мне не хватает смелости, но если отец вздумает лишить меня еще чего-нибудь, я так и поступлю, и тогда вам больше не придется жалеть о наличии такой непутевой дочери, так к несчастью оставшейся в живых вместо наследника, — Йона бросила это в лицо матери, как упрек, и жалела только о том, что если она и правда покончит с собой, то не увидит, какой резонанс вызовет ее смерть и как отразится на репутации господина Чхон. А весьма сладкая была бы месть. — Во сколько там ваш показ? — спросила Йона у плачущей и сидящей в ужасе матери, а потом решила таки примерить платье.
*****
Модный дом, возвышающийся над всеми зданиями в округе, встретил звезд сегодняшнего вечера с распростертыми объятьями. Повсюду лоскуты, мотки и обрезки тканей, суетящиеся, как пчелы, швеи, черные и белые манекены, развешанные костюмы разного фасона и кроя. Манекенщики уже вовсю готовились к показу, недовольные одеждой: то жмет, то спотыкаются по штанины, то велико, то, напротив, слишком мало, и Хёнджин готов был задушить их всех собственными руками, и пусть только хоть кто-то еще попробует сказать, что у него торчит миллиметровая нитка или неровный шов — пристрелит на месте. Но невыносимее всех была Ча Суми, раздающая указы, как предводитель освободительного движения во времена японской экспансии. Ее крик поднимал с пола пыль, нервные размахивания руками довели до того, что одна из моделей убежала в туалет в слезах, новые манекенщики, приведенные Ван Ильсоном, забыли все шаги, и тогда атмосфера стала просто невыносимой. Наматывая на ладонь измерительную ленту, Хёнджин радовался, что натаскал парней так, что их от профессиональных моделей теперь не отличишь.
— Феликс! Где там твои друзья?! Они когда собираются мерить одежду?! — резко повернувшись к Фелику, закричала Ча Суми, и тот аж подпрыгнул от неожиданности, сам не понимающий, где парней черти носят.