— Ты всё так же чувствуешь себя одиноко? Стоило оно того? — спросил он, налив и себе. Не лучшее начало утра, но какое есть. — Стоило того, чтобы издеваться надо мной всё детство? Чтобы губить мои мечты? Запирать меня в комнате? Лишать возможности самовыражения? Издеваться над близкими мне людьми? — Хёнджин повернулся в сторону Чана, разговаривающего по телефону, и кивнул головой в его сторону. — До встречи с ним и парнями я и подумать не мог, что кому-то нужен, а теперь я знаю, что такое настоящая семья. Ты мне всегда говорила — нельзя идти против своей семьи. Жаль только, ты ею так и не стала. И я не знаю, увенчаются ли твои старания какими-либо успехами.
Госпожа Хван пустила слезу, судорожно вздыхая, и теперь Хёнджин не понимал, насколько мать искренна в своих эмоциях. Знал только, что ему всё равно и что никакой жалости или сыновей нежности в нем не осталось. Они были убиты в тот самый день, когда Чан оказался в подвале под пытками, и никогда не воскреснут. Осушив свой бокал до конца, госпожа Хван поставила его на стол и посмотрела глазами, полными слез, на сына.
— Ты прав, Джини, я одна, — сказала она, — и так было всегда. Когда растешь в бедной семье и не знаешь, что будешь есть на ужин, тебе кажется, будто деньги и власть могут решить всё. Подарить то, чего так долго был лишен. Брак по расчету, друзья для выгоды. До какого-то момента меня всё устраивало, я чувствовала, что могу позволить себе всё и что оно никогда не исчезнет. Когда ты родился, — она сделала небольшую паузу, разливая вино, — я поняла: вот он, человек, который будет меня действительно любить, и тогда у меня будет абсолютно всё, о чем я мечтала. Больше всего на свете мне хотелось подарить тебе то, чего не было у самой: дорогую одежду, качественную еду, собственную комнату, поездки, власть. Представь, какого было мне, когда я поняла, что тебе всё это не нужно и что ты легко готов отказаться от всего, что было нажито таким непосильным трудом. Но я себя не оправдываю, — добавила госпожа Хван, пока Хёнджин слушал, теперь уже не зная, что он чувствует. — Гоняясь за богатством и властью, я забыла подарить тебе самое главное — материнскую любовь. Возможно, сейчас, когда тебе двадцать три, уже поздно, однако дай мне шанс попытаться. Мои двери всегда будут открыты и для тебя, и для твоих друзей.
— Я постараюсь, — ответил Хёнджин, которому даже не пришлось играть замешательство. — Правда, постараюсь, но мне нужно немного времени, чтобы забыть о том, что ты сделала. И нет, даже не мне, а людям, которых я считаю близкими. Если это не очередное вранье и не попытки привлечь на свою сторону, чтобы снова вонзить нож в спину, то что-то у нас с тобой может получиться.
— Джини, я… спасибо, — госпожа Хван накрыла ладонью руку сына и улыбнулась, смахнув слезы. — Поверь, в этот раз я тебя не подведу, — она помолчала с минуту, а потом, когда Хёнджин уже собрался уходить, окликнула его. — Не хочешь поужинать на выходных? Можешь поближе познакомить меня со своей девушкой, она всё же так вступилась за тебя и твоих друзей, что это не может не вызывать уважения.
— Йона не моя девушка, — возразил, чуть усмехнувшись, Хёнджин. Кажется, не той приписали романы с ними всеми, ох, не той. — Она девушка моего друга, просто мы с ней очень хорошо общаемся. И да, — он выставил указательный палец вперед, а потом сжал руку в кулак, — ты довольно близко знакома с ее отцом. Если хочешь установить со мной доверительные отношения и помочь, то, во-первых, ничего не говори господину Чхон о том, что Йона приходила к тебе, а во-вторых, сообщи, если заметишь за ним что-то подозрительное. Я хочу, чтобы она была в порядке.
— Конечно, — кивнула, улыбнувшись, госпожа Хван, а потом вдруг подумала, что из Хёнджина и Йоны получилась бы прекрасная партия. — Я буду держать с тобой связь и сообщать обо всем. Нельзя идти против семьи.
Хёнджин сделал матери поклон и, дождавшись, пока Чан положит трубку, вышел на улицу. После разговора с матерью остались весьма смешанные ощущения. С одной стороны, он понимал ее стремление дать то, чего не было у самой, а с другой — дети не должны быть амбициозным проектом своих родителей, и та жестокость, с которой госпожа Хван навязывала год от года свои условия, поражала. Ее неуемная жажда поступать так, как захочется, привела к тому, что пострадали парни, многие другие люди от их рук, но Хёнджин знал, что все они для его матери были никем, только пешками в этой суровой игре. Она шла по головам ради достижения собственных целей, скармливала наркотики вместе с остальными организаторами клуба «Кальмар», занималась и продолжает заниматься незаконным бизнесом. Такие люди, как госпожа Хван, давно потеряли остатки стыда и совести, грызли глотки, переступали через трупы, не оборачиваясь, и насмотревшись всякого в своей жизни, Хёнджин не мог бы этого стерпеть. Теперь, когда глаза матери, полные слез, исчезли из его поля зрения, жесткость вернулась к нему в полной мере. И все задуманные намерения — тоже.