— Не впутывай ее, она здесь не причем, — тихо проговорил Сынмин, направив пистолет прямо на Уджина. Теперь-то духу выстрелить хватит. — Ты изначально втянул ее во всё это по ошибке, а теперь отпусти, и давай поговорим, если ты так хочешь.
— Она уже давно стала частью этой истории, разве нет? — спросил Уджин, без ухмылки или бахвальства. Нервничает. — С нее всё началось, и я посчитал милую Лиён отличным поводом встретиться снова, — он погладил ее волосы, а затем щеку, вызвав новый водопад слез. — Пусть поприсутствует при нашей беседе. Присаживайся, — Уджин указал на стул, стоящий у двери, а сам занял кровать, широко расставив ноги и сложив сцепленные руки на колени. — И даже не пытайся выстрелить в меня, начнем с того, что на мне бронежилет, закончим тем, что Лиён сразу же умрет в таком случае. Поэтому убери пушку.
— Чего ты хочешь от меня? — Сынмин в самом деле поставил пистолет на предохранитель, но из рук его не выпустил. — Спросить, почему я тебя предал? Почему мы все тебя предали? Этого никогда не было, — каждое слово отзывалось в сердце болью, потому что смотреть на Уджина, помня о безоблачном детстве, школе полиции и спасении от самоубийства было слишком сложно. — У меня даже ненавидеть тебя как следует не получается, — признался Сынмин, видя, насколько жадно его слушает Уджин, — не получается, потому что ты для меня умер. Человек, с которым я дружил и которого любил, похоронен на безымянном кладбище вместе с нашими совместными надеждами и мечтами, радостями и воспоминаниями. Смотрю и не вижу его, того друга, которым я дорожил, — Сынмин тяжело вздохнул.
— Этот человек всё еще здесь, Минни, — возразил Уджин тихим голосом, — он живет и дышит, плача по ночам от того, как всё обернулось. Кроме тебя и Криса, у меня никого не было, — он посмотрел на собственные дрожащие руки, сдерживая слезы. — Совсем никого. У тебя были любящие родители, другие приятели, а у меня — лишь ты, а потом и Крис, но вы предпочли мне остальных. И если с присутствием Хана, Чанбина и Минхо я готов был мириться, то дальше… всё кануло в пропасть, тот уютный мир, что мы создали, поэтому я ничего не сказал о своих долгах. Считал выше своего достоинства жаловаться, просить помощи у тех, кто заменил меня другими. Но неужели я заслужил изгнания? И только лишь потому, что сделал больно ей, незнакомке? — он кивнул в сторону Лиён, внимательно слушающей каждое их слово.
— Потому что в тот день тот человек, которого я знал, встал одной ногой в могилу, — ответил Сынмин, нисколько не колеблясь, но тоже пустив слезу. Он искренне хотел увидеть за оболочкой ожесточенного Ким Уджина друга, с которым он провел детство. — Вторую он поставил в нее, когда попытался убить человека, заменившего нам всем отца. И поставил на эту могилу камень, когда пришел снова, в ту больницу. Но, — Сынмин поднял глаза на смотрящего на него в упор Уджина, — если это правда и тот человек всё еще жив, то отпусти Лиён. Оставь ее, верни домой, и давай перестанем воевать. Быть может, друзьями мы не станем, но хотя бы прекратим пытаться вцепиться друг другу в глотки. Прошу тебя, Уджин, — Сынмин встал, сделав шаг вперед и протянув руку, — это мой последний призыв к миру. Покажи мне, что тот человек еще жив.
— Всё могло бы быть так, — чуть помедлив, Уджин протянул руку и выдохнул, — но я так и не услышал извинений.
Лиён закричала через веревку во рту, предупреждая Сынмина об опасности, но он не успел ни поднять пистолет, ни обернуться, только почувствовал, как игла вонзается в вену на его шее, а потом — как теряет сознание, падая на пол и больно ударяясь головой.
*****
Сегодня народу было явно больше, чем в прошлый раз, и все эти люди веселились в «Бронзовом кабане», разбрасываясь деньгами, тратя их на доступных девиц, дешевую выпивку и скупку друг у друга тяжелых наркотиков. Несколько парней и одна дамочка уже лежали у барной стойки и у бильярдного столика, смеясь и смотря мультики, сделанные из пленки галлюцинаций, остальные продолжали болтать, сидя полукругом, в том числе Чан, наблюдающий за каждым и время от времени потягивая «Маргариту» и соджу, чтобы не отбиваться от коллектива и не вызывать подозрений. Всё бы хорошо, если бы не проклятая дилерша по имени Сон Михи, пристающая и так и эдак: положит руку на колено Чана, постарается помять его плечи, приоткроет и без того глубокое V-образное декольте, постарается любезно услужить, подав коктейль или подняв уроненный телефон. Безусловно, это была видная девушка, но не такая, как, например, Виён, совсем иная: круглое лицо, пухлые, как две небольших пельмешки, губки, русая челка, низкий рост, но при всем этом от нее исходила детская жизнерадостность и ужасно раздражающая инфантильность. Чану опротивело всё в ней: поведение, голос и даже взгляд.