— Хани, — ласково позвал Чан, разворачивая друга, грудь которого бешено вздымалась, к себе лицом. — Если хочешь, ты можешь купить билеты в Лондон хоть сейчас и улететь ближайшим рейсом. Мы справимся.
— Нет… — глухо проговорил Хан, покачав головой. — Лучше лично поймаю эту мразь и заставлю ответить за всё, что он сделал нам всем и в особенности — Йоне… Я должен быть здесь, с вами, и привезти ее в безопасное место, зная, что никто больше не посмеет ее тронуть, — он присел на диван, сжав руку Чана, опущенную на его плечо. — Моя Йона… — и Хан вдруг расплакался, сам не зная от чего: то ли от радости, то ли от тоски, тогда как Минхо стоял недвижно, уже придумывая, как будет вымаливать прощение за то, что вообще позволил этой разлуке случиться.
«Ты слишком дорог мне, чтобы я жертвовала тобой ради собственного счастья». И как же она ошиблась.
*****
Хёнджин не посчитал нужным слишком красиво одеваться, старательно наносить макияж или изображать из себя ледяную глыбу. Времена, когда он хотел показать матери, что ее непонимание его не тревожит, хоть это было и не так, давно прошли. Старания вызвать хотя бы какие-то эмоции — жалость, гнев, ярость, печаль, удовлетворение от победы — посыпались прахом. Осталось только равнодушие. Такое холодное, что внутри всё покрылось инеем. Ступая по бетонному полу тюрьмы с Ким Ынчо по правую сторону от себя, Хёнджин топал каблуками лакированных туфель и смотрел прямо, преисполненный гордостью за самого себя. Надзиратель со скрипом отворил дверь в комнату для свиданий и попросил немного подождать.
— Нам нужно только выяснить, почему и как она скрывала свое отношение к «NTC Chemical» и пару деталей по сбыту… Больше ничего, — тихо, закинув ногу на ногу и сложив подушечки пальцев вместе, проговорил Хёнджин скорее самому себе, чем Ким Ынчо, но тот сдержано кивнул головой. Его тоже интересовало, каким образом одни из самых главных его акционеров проворачивали дела с наркотиками под самым носом. — Только вот не уверен, что я здесь нужен. Она может и не захотеть разговаривать со мной.
— Захочет, как только услышит мое предложение.
Дверь напротив них заскрежетала, и госпожу Хван ввели в комнату в наручниках и с синей нашивкой на комбинезоне. Тюрьма уже начала ломать ее. Некогда сияющая красота и внешне сохраненная молодость поблекли: под глазами появились внушительные круги, отчетливо стали прослеживаться морщины, волосы у корней отросли и стали выглядеть неопрятно, как солома. Тюремная одежда тоже не придавала ни шика, ни блеска, ни гламура. Хёнджин бесстрастно смотрел на мать, пока что решив не встревать в разговор, а она сама села, откинувшись на спинку стула, и выразительно посмотрела сначала на сына, а потом на Ким Ынчо.
— Мое предложение нанять адвокатов и заплатить за то, чтобы на протяжении всего заключения вы расположились со всеми удобствами, остается в силе, — проговорил Ким Ынчо, немного откашлявшись. — Но взамен мы ждем от вас честных и подробных ответов, — он смолк, и госпожа Хван, блекло улыбнувшись, развела руками, мол, можете приступать. — Начнем с того, что вы расскажете, как давно состоите в клубе «Кальмар» и работаете на господина Чхон.
— Я? Работаю на господина Чхон? — она отмахнулась от этих слов, как от смешной шутки. — О, я очень хотела. Даже собиралась сосватать его дочь со своим сыном, — она стрельнула глазами в сторону Хёнджина. — Вот только не успела. В клубе «Кальмар» я состою давным-давно, с самого его основания, так как являлась организатором встреч и доносчиком, если это у вас так называется. Ну а позже замаскировала свои склады и заводы, чтобы производить наркотики, и использовала детей из детских домов как рабочую силу. Впрочем, это вы, должно быть, и без меня знаете.