Чан снова закрыл глаза, помотал головой из стороны в сторону в бешеном темпе, но даже это ему не помогло — он увидел Йону со вздутыми вскрытыми венами, с сочащейся из них сгустками кровью и зрачками, смотрящими на него, как на конченого предателя и самое ненавистное в мире зло. Она стояла посреди комнаты в белом платье и раскачивалась из стороны в сторону.
— Ты мог спасти меня, я умоляла об этом. Почему ты этого не сделал? — тихо, с укоризной, сказала Йона, глядя безжизненными глазами. Потом ее волосы из золотистых превратились в белые, а тело посерело, став такого же цвета, как у трупа.
— Лжец… — донеслось до слуха голосом Джин, но то было лишь эхо. Йона и парни испарились. — Убийца…
И Чан снова закричал, но на сей раз, чтобы перекрыть этот зловещий шепот. Это была лишь доля секунды: Джин занесла над его грудью нож и вогнала его в сердце с диким наслаждением. Видения сменялись одни другими, каждый раз хуже и хуже. То эхом раздавался смех множества голосов, то слова обвинения, то несколько пар глаз, взирающих на него с отвращением и ненавистью. Потом Чану стало казаться, что в него вонзается тысяча ножей, каждый новый острее предыдущего, что они прорезают внутренности, выворачивают их наизнанку, а родные голоса шепчут ему. Шепчут, что так ему и надо и что он это заслужил…
Но никто из присутствующих рядом не знал, что с ним происходит и что ему мерещится, а лишь наблюдали за тем, как Чан извивается на кровати, подобно червю, и что-то кричит, кричит, кричит… И только Уджину было смешно. Все остальные взирали на пленника со страхом и некоторой опаской, сглатывая и переглядываясь. По щеке Донхёна потекла слеза — одна, вторая, третья… Это продолжалось около двух или трех часов, если не больше, прежде чем прибежал один из подручных Уджина и сказал, что снаружи что-то неладное — появилось несколько полицейских.
— Останься здесь! Крису понадобится еще одна порция угощения уже совсем скоро. Займись этим! — бросил Уджин Хёнсу и, схватив оружие, вышел со склада.
Чан перестал кричать. Всё его лицо покрылось испариной пота, а грудь начала вздыматься от рваного дыхания измученного человека. Под глазами уже образовались нездоровые изжелта-красные круги. Донхён застучал зубами и ощутил внутри что-то такое… словно его ранили и теперь в груди что-то изо всех сил старается зажить, но вместо этого лишь кровоточит. Хёнсу достал бутылку воды и сделал несколько жадных глотков. Капли так дразняще стекали по лицу, шее и рубашке. Причмокнув сухими обветренными губами, Донхён шумно выдохнул.
— Эй! — окликнул он Хёнсу. — Развяжи меня… пожалуйста…
— И с чего я вдруг должен это сделать? — ухмыльнулся тот.
— Я не хочу такой же участи, — промолвил Донхён и с ужасом посмотрел на Чана, — не хочу! Пожалуйста! Меня мать потеряла! Отец тоже! Если хотите, чтобы я что-то сделал, то я сделаю! Только отпусти!.. — взмолился он, расплакавшись.
Хёнсу немного подумал, склонив голову, очевидно взвешивая все «за» и «против», но потом таки подошел к Донхёну и развязал веревки.
— Но учти, если вдруг что — я тут же тебя пристрелю! — воскликнул Хёнсу и, оставив Донхёна, сделавшего попытку шагнуть, валяться на полу, отвернулся, отправившись за закусками и еще одной дозой наркотика, того самого, который использовала первая наркоимперия для пыток в подвале. — Передашь привет всем родственникам, которые у тебя померли, и маму с папой там подождешь.
— Как скажешь… — еле выговорил Донхён, приподнявшись на кулаках, протянул руку к столу, стащил с него что-то и, проползя руками по стене, подошел к Хёнсу. — Сам своим передашь… — промолвил он и вогнал в теплую, даже горячую плоть разделочный нож, воняющий мясом и рыбой.
*****
Сходу пальнув по тому мужчине, что удерживал Лиён, Чонин пропустил вперед себя Сынмина, Хана и Бэкхёка, а Уёну бросил через плечо, чтобы встал недалеко от выхода и стрелял, если какая-нибудь крыса вдруг постарается сбежать. Тот только кивнул, сглотнув, потому что научился пользоваться оружием полчаса назад, но сделал так, как ему сказали, наблюдая за заварушкой, которая началась внутри. Хёнджина, несмотря на его сопротивление, они оставили присматривать за оружием и штабом, чтобы, не дай бог, по их душу не появилась полиция или ещё кто-то.
Как только Лиён поняла, что ее больше не держат, тут же отбежала к стене и принялась по знаку Сынмина осторожно двигаться по ней к выходу, то и дело тихо вскрикивая от раздающихся хлопков выстрелов, которые словно бы не собирались останавливаться ни на секунду. Глаза напряженно следили за мечущимися туда-сюда точками. Нажав на спуск, Хан пригнулся, прикрыв одно ухо ладонью. Пуля попала в висящую на стене выцветшую картину, вскоре посыпалась белая известка, но от другого выстрела, Лиён не знала, чьего конкретно.