Толком не поужинав, Уджин убрал наполненный едой зеленый пластиковый поднос и, дождавшись, пока надзиратель скомандует всем узникам пройти в свои комнаты, вышел из столовой первым. Это так непривычно — знать, что ты не можешь делать что хочешь. Что ты не можешь набить морду тем, кто смотрит на тебя искоса и собирается тобой заняться, чтобы показать твое место в тюремной иерархии. Чувствовать себя зверем в клетке — это… Чхон Джун наверняка мертв, иначе тоже был бы здесь, но связи найти можно всегда и везде, пусть и не хотелось начинать с нуля. И вот уже несколько дней Уджин присматривался к узникам: кто имеет большее влияние, кто за что сидит, у кого здесь сколотились банды, кто главенствует, а кто, напротив, унижет. Ему нужно было знать абсолютно всё, чтобы выжить в этой тюрьме и чтобы отомстить.
Расстелив постель, Уджин занял очередь в душ и затем, в который раз прокляв это место за то, что ему даже помыться нельзя так, как он хочет, вернулся в кровать, плюхнувшись на нее, прикрыв глаза и практически провалившись в сон. Погруженный в мысли о том, с кем ему лучше сблизиться в тюрьме и как расположить к себе бывших соратников для поддержки, Уджин не услышал скрипа закрывшейся двери, не заметил, когда выключили свет, и даже не успел понять, что стало уж слишком тихо для шумного сборища оголтелых мужиков.
Над ним нависла чья-то тень. Лениво приоткрыв глаза, Уджин увидел очертания ножа и попытался закричать, но не успел издать хотя бы писка — ему зажали рот ладонью, а потом острие вошло в живот по самую рукоятку. Мун Шиву грозно ухмыльнулся, наблюдая за конвульсиями и попытками вырваться своего некогда командира, пока Хван Бао держал его запястья, вдавив те в матрас. Нож вознесся снова, на сей раз войдя в пупок, а потом стал соединяться с плотью в бешеной скорости: низ живота, пах, грудь, ямочки над ключицами. Сопротивление становилось слабее с каждым ударом, пока совсем не затухло. Уджин был практически мертв, но всё еще чувствовал страшную боль и море влаги под своим телом. Вынув нож, Мун Шиву наконец заговорил:
— Ты обещал вести нас! — запачканная в крови рука нарочито медленно провела острием по щеке, оставив на ней красную полосу. — Ты обещал нам деньги! Положение! Славу! А мы из-за тебя здесь, долбанная паскуда!
Даже если бы Уджин и захотел что-то ответить, то не смог бы, взвыв от боли, когда кончик лезвия вошел в приоткрытый плачущий глаз и начал возиться там, ковыряясь в глазном яблоке. Хван Бао же накинул на шею своего бывшего лидера удавку и оттянул шею к решетчатому изголовью кровати, сдавливая шею, а нож всё еще вычищал остатки глаза. Хотелось прокричать, начать просить, чтобы всё это закончилось, чтобы они перестали его мучить. Вознеся молитвы о том, чтобы поскорее умереть, Уджин выл сквозь воткнутый в рот кляп и крутил головой, но уже поздно — Мун Шиву принялся за второй глаз. Силы постепенно покидали Уджина, кровь смочила всю постель, окрасив ее из белого в красный, так отчаянно хотелось заплакать, вот только уже нечем…
— Можешь подыхать прямо тут, ублюдок, — выплюнул Мун Шиву, встав с постели, и ушел восвояси, как мстительный призрак.
Уджин хотел что-то увидеть, открыть глаза, но их теперь не было. Даже лунный свет теперь не доходил до его взора. Всё тело, истыканное ножом, пропускало через себя кровь, как дуршлаг — воду, но почему-то не умирало или не хотело этого делать. Бессмысленно боролось за жизнь. Уджин пытался позвать на помощь, но голос не слушался его, рвался лишь кашель, и только несколько минут спустя мысли практически улетучились и боль исчезла.
Последним, о чем подумал Уджин, была мольба о смерти.
*****
Чан получил сообщение о смерти Уджина, когда припарковал машину у дома семьи Мун, и, сморщившись, убрал телефон в карман. Ожидалось ли что-то подобное? Возможно, но… Не верилось, будто бы известие пришло из другой вселенной и не могло быть правдой. Когда они с Сынмином вошли в огонь, чтобы спасти Уджина, то не думали, что с ним так скоро будет кончено, и не желали ему настолько жестокой участи, но что сделано, то сделано, и его кровь не на их руках. Они этого не хотели. Он сам подписал себе смертный разговор, ровно как и Чхон Джун, со своим синдромом бога.
— Что-то не так? — спросила Джин, не спеша выходить из машины. — На тебе лица нет.
— И Уджина тоже больше нет, — только и ответил Чан, решив не посвящать ее в детали его убийства. — Он был моим другом когда-то, и я не думал, что всё может так закончиться, но давай больше об этом не говорить: ни об Уджине, ни об его прихвостнях, ни о Чхон Джуне. Пускай покоятся с миром, у нас с тобой есть дела поважнее. Ты точно готова и хочешь этого?