— Я тоже был неправ, но только в том, что решил, будто стать экономистом — мое призвание, — проговорил несколько удивленный ее словами Чонин. — Наверное, мне сложно будет простить тебя за то, как ты со мной поступала, но если ты готова начать всё заново и принять, что я не такой, каким ты видела меня, то может быть, у нас получится снова общаться. Как семья.
Госпожа Ян не обняла сына, ничего не сказала, даже не кивнула, зато Чонин увидел то, чего никогда не видел до сих пор. Она заплакала. Сильная и властная, Ян Ыню никогда не позволяла себе «распускать нюни», но сейчас в ней словно что-то треснуло или сломалось, и она дала слабину. В ее черствой, как всегда казалось Чонину, душе, появилась трещина, и он бросился к матери с объятьями, надеясь ее успокоить, хоть и не понимал как.
Глядя на эту душещипательную сцену, Хёнджин приулыбнулся. Ему самому никогда не примириться с матерью, не успокоить ее, да и он этого давно уже не хочет, но пусть хотя бы у Чонина всё отныне будет хорошо. Скорее всего, это случится нескоро и Чонин долго будет помнить обиды, осторожничать, не доверять, но Хёнджину очень хотелось верить, что рано или поздно всё действительно наладится и больше свою семью никто не потеряет.
*****
Сняв с себя шлем и повесив его на ручку мотоцикла, Минхо вытащил ключ зажигания и неспешным шагом направился в сторону больницы, отчего-то пребывая в приподнятом настроении и любуясь красотами поздней весны. Жаль лишь только, что психиатру обо всем не расскажешь и не пояснишь, какие изменения претерпела жизнь, слишком всё это сложно и незаконно… Войдя в здание, Минхо ненадолго заскочил к Ча Канху, который до сих пор корпел над наркотиками и составами, поздоровался и отправился наверх — к своему врачу. Его встретили яркой улыбкой и вместо приветствия сказали только:
— Вы прямо сияете. Что хотите рассказать сперва?
Минхо вскинул уголок губ и присел на свое любимое кожаное кресло, начав с фразы «просто вернулся один дорогой мне человек». В подробности вдаваться никто, естественно, не стал, но слова о том, что в последнее время стало куда меньше раздражителей, что ушли неприятные люди и что нашелся способ справляться с гневом более безопасно, так и лились. В последнее время Минхо часто ходил в зал, занимался боксом, сосредоточился на себе и своем выздоровлении, стал более ответственно подходить к приему таблеток. Психиатр не перебивал, только слушал, время от времени задавал наводящие вопросы и записывал особо интересные моменты себе в тетрадь.
— Еще в последнее время стал больше заниматься творчеством, — сказал Минхо, вспомнив о том, что Йона и Хан ждут его, чтобы разобраться с кое-какими вопросами в плане оформления их канала. — Тоже очень помогает, как и тренировки. Короче, таким счастливым я себя никогда не чувствовал.
— А что по поводу ваших слов о том, что мир несправедлив? Вы часто говорили об этом и приводили в пример свою маму, — врач пролистал несколько станиц назад и, поводив ручкой по строчкам, нашел нужное. — Несколько сессий назад вы сравнивали вашу маму и маму вашей подруги, Йоны, и спрашивали, почему так происходит, что одни живут, а другие умирают, вне зависимости от личностных качеств. Хотите что-то об этом сказать? Может быть, появились какие-то новые мысли? Такое восприятие мира действительно очень давит, господин Ли, и нам нужно делать шаги по направлению к тому, чтобы избавляться от подобных установок.
Минхо светло улыбнулся, опустив взгляд в пол.
— Я всё еще так считаю — мир несправедлив, но в последнее время думаю о том, что… — он ненадолго замялся, пытаясь сформулировать мысль, лежащую на подкорках сознания, и облечь ее в слова. — Если хочется что-то изменить, надо начинать с себя и по мере возможностей бороться за эту справедливость, но не ждать того же от других… Что-то такое я думаю.
Врач записал себе и это.
— Вы еще часто говорили, что боитесь не оправдать надежды матери и что вам часто бывает стыдно перед ней. Как вы чувствуете — сейчас она гордилась бы вами? После такой большой работы над собой? Что бы она, как думаете, сказала бы, будь она перед вами?
— Наверное… Сказала то же, что и всегда говорила раньше — «я люблю тебя таким, какой ты есть». Но она тогда не гордилась мной, при жизни, а сейчас, возможно, сказала бы и это — что горда мной, и пожелала бы мне работать и добиваться успехов дальше, — сказав это, Минхо по-быстрому стер навернувшуюся слезу и отвлеченно посмотрел в окно — на колыхающуюся на ветру зеленую ветвь дерева.