Если бы Хан только мог помочь всем детям мира, лишенным родителей, он бы сделал это, но пока его хватало только на то, чтобы заботиться об этом детском доме, о каждом ребенке, который здесь живет, и они из-за своей детской непосредственности не стеснялись говорить обо всех своих желаниях, а Хан радостно бежал их выполнять, так, будто у него есть капризная невеста.
После чаепития на футбольное поле вышли не только мальчишки, но и девчонки, соревнующиеся не на жизнь, а на смерть. Хан присоединился к команде, в которой были участники помладше, миновав жребий, и тоже играл от всей души, как ребенок, смеясь и падая на траву. Ему было всё равно на то, что он замарал и порвал джинсы, на то, что свою кепку пришлось подарить одному из мальчиков, на то, что у него впереди работа. Душой Хан отдыхал, пытаясь выкинуть из головы воспоминания о том, как в него специально бросали мяч, стараясь ударить как можно больнее, и радовались, если видели на нем синяки, да чтобы побольше и потемнее.
— Свинушка! Свинушка! — закричало несколько мальчиков, пока Хан оттряхивал одежду. — Лузер! Туан-лох, Туан-лох! — закричали вратарю, смирному скромному мальчику, которого остальные дети периодически задирали и который появился здесь совсем недавно. Хан не преминул сделать жесткое замечание, и дети быстро стихли, виновато опустив глаза в землю.
— Никогда — слышали меня? — никогда не задирайте товарища. Вы живете вместе и должны заботиться друг о друге, понятно? Если я еще раз услышу, как вы обзываете своего друга, я больше не стану приезжать.
— Ну вот, всё из-за вас! — прикрикнула на них Ен, едва не кинувшись драться. — Господин ангел, не приезжайте к ним, приезжайте к нам! Мы будем вас слушаться!
— Очень на это надеюсь, — Хан кивнул строго, но с улыбкой.
Прощание, как и всегда, было тяжелым. Никто из детей не хотел его отпускать, вцепившись в одежду, ноги, руки, пояс, пытаясь спрятать его сумку подальше, чтобы их ангел не уходил. Все спрашивали, когда Хан заедет снова, благодарили за подарки, девочки с гордостью надели серьги и красовались перед зеркалом, мальчики извинились перед товарищем, а Туан тихо поблагодарил за помощь. Ушел оттуда Хан с грузом на сердце, чувствуя, будто он вновь бросает детей одних, оставляет их неизвестно на сколько. Конечно, рядом всегда была Тен Джису, но им этого было мало, очень мало… Из головы Хана никак не хотело уходить то, как смеялись над Туаном, самым забитым и несимпатичным мальчиком из всех них. Как-то детям нужно было донести, что так нельзя. Просто нельзя.
Воспоминания о его собственном, Хана, детстве, были разблокированы, хотя он очень старался о них забыть. Всё это было не так уж и давно… «Джисони-гроза — раскосые глаза». Гроза, конечно, — сарказм, так как он всегда лез драться, если его обижали, и всегда получал втрое больше за дерзость. «Джисон, Джисон, не играй, всё равно не попадешь! Ты нам лучше мяч отдай, в коридоре огребешь!», «Джисони-косоглазик», «Мистер один глаз влево, другой — вправо» и многое, многое другое, всего и не упомнишь. Воспитательницы в его детском доме были отнюдь не так добры, как Тен Джису, и не просто не собирались предотвращать издевательства, а порой и подключались к ним. Не опускались до детских дразнилок, но наказывали его за попытку постоять за себя и временами оставляли его в углу на всю ночь или заставляли убирать за всеми детьми постели и посуду. И каждый из них отчего-то обращался к нему «Джисон». Не просто «ты» или «эй, подойди сюда», а Джисон, Джисон, Джисон… И если бы Хан мог, он бы вычеркнул из памяти свое имя навсегда.