Моргес вздохнул, сложил руки на груди.
- Никто не знает, что лучше для твари, кроме творца. Я всегда знал это, но пришло время, и я споткнулся. Я поспорил с богом, и он уступил. Ему всегда тяжело спорить с нами, как тяжело мудрому объяснить глупцу тайны мироздания, или силачу научить младенца метать копье, и потому Принмир дает то, что мы просим. Он верит и ждет, что мы сами признаемся в своей глупости и слабости, дабы взять наши тяготы и исправить пути. – Он смолк, обвел глазами небесный свод, и снова зашевелил губами. - Тяжело переступить через себя, но еще труднее спорить с божеством, зная, что в итоге он окажется прав. Мне пришлось спорить дважды, и с каждым разом я жалею всё больше, что не послушал его…
Старец прикрыл веки, снова вздохнул – с натугой, словно крепче перехватывал на спине увесистый мешок.
- Я могу отогнать от тебя смерть, но она всё равно будет идти за тобой по пятам. Она всегда ходит за сильными, ибо она – всего лишь тень сына Принмира. Того, кто оказался слишком жаден, чтобы оставаться достойным даров отца. Я вижу, что придет, и уже пришло время, когда моя слабость причинит тебе много страданий. Прости меня, деточка. Я не смог отпустить тебя на свободу, ибо тогда отец твой с тем же упорством, с каким любит Принмира, стал бы его ненавидеть.
«Вы спасли мне жизнь, за это ли просят прощенья?», - хотела ответить Тая, но губы не слушались. Они принадлежали не вошедшей в возраст совершенства наследнице Родобан, а измученному болью и жаром ребенку. А маленькая Тая молчала, слушая слова Моргеса сквозь ватную дрему. Тепло в груди ширилось, расползалось по телу, и под его напором стирались отклики былых мучений. А вместе с ними таял образ старца, распадались стены, и только небо продолжало плескаться над Таей бескрайним синим покрывалом. Но и оно исчезло, стоило открыть глаза.
Ничего вокруг не изменилось: всё так же нависал над головой потолок из веток, сквозь который падали на земляной пол солнечные лучи, и рядом – никого. Более того – не доносилось ни грубых басов, ни звонкого голоса Таус, ни звяка, ни стука, ни плеска. Ничего! Неужели, ее бросили тут одну, решив, что южанка не выкарабкается? От этой мысли стало и радостно, и страшно. С одной стороны, тут была Таина родина, где каждый куст знаком и готов приютить, что уж говорить про людей! С другой – а хватит ли сил дойти до ближайшего селения? Может, не зря ее бросили?
Тая попыталась встать – сперва медленно, ожидая любой подлости от потрепанного тела, но оказалось, что от саднившей и тут и там боли почти ничего не осталось. Больше не мутило, и не пекло в затылке, вместо тошноты от живота ползло тепло. Оно было словно из сна, от которого в Таиной памяти остались лишь обрывки. Кажется, она была дома, и кто-то ласкал ее, как в детстве.
- Добрый знак, - сказала вслух, вставая в полный рост. Потолок был низок, и Тая задевала макушкой мелкие веточки с еще не завядшими листьями. От их запаха защекотало в носу, на этот раз – приятно. На губах сама собой проступила улыбка – неуклюжая, будто наследница Родобан разучилась это делать. Проступила – и тут же исчезла, стоило добраться до полога шалаша.
Тая не спешила выходить. Вдруг, разбойники караулили где-то неподалеку? Или Таус. Уж она-то ни за что не станет скрывать от своего «фэста», что южанка поправилась. Таю тут же передернуло от мысли, что она снова окажется в лапах Сандалфа. Но ее опасения не оправдались: снаружи никого не было. Ни единой души. Палатка младшего близнеца чернела напротив Таиного шалаша шагах в десяти. Угольной кляксой обозначилось костровище между ними. Вытоптанная трава выдавала северян: где они спали, где упражнялись, валяя друг друга на мягкой южной траве, где кружком столпились около вожака.
Тая не сводила глаз с брошенной палатки. То, что в стоянке не осталось ни единого разбойника – держать караул, никак не укладывалось с брошенным на произвол добром Сандалфа. Так и мерещилось, что стоило сделать шаг вперед, как из черноты проема выглянут его ледяные глаза. И тогда на помощь Тае пришел не кто иной, как сам младший близнец. Вернее, его слова о южанах и тех, кто ими правит. Наследница Родобан не имела права струсить, даже когда внутри билось в ребра сердце. Она должна была идти, пусть не спасти, но предупредить отца, ибо если не сделать так, то земля, по которой сейчас шатко и тряско ступали ее ноги, могла стать чужой.