Таус стихла. Угомонилась и Дована. Тиха стала великая река, лишь мелкая рябь выдавала ветерок, проносившейся над ее гладью. Тая толком не знала – зачем северянка говорила всё это? Но и перебить, остановить насмешкой не решалась.
- Податники больше не приходили. Вместо них выбивать долги пришли воины Олларика Мирного вместе с его старшим сыном. Кто-то сказал бы, что они с Сандалфом на одно лицо, но если мой фэст – волк, то его брат – плешивая бешенная псина! Сперва они тряхнули брата, но он лишь развел руками – отдам, мол, потом. Ему и на этот раз всё сошло с рук. А нам с матерью – нет. Старая и слепая – она уже не могла справлять по дому работу так, как полагалось, и я жалела ее, берегла. Когда отец или брат бушевали, что кормят лишний рот, я прятала ее под кровлей на чердаке и кормила тем, что доставалось мне самой. Она и тогда была на крыше. Выглянула, когда услышала шум…
Снова пауза – тягостная и долгая. Тае перехватило горло, она почти догадалась, что было дальше, но отказывалась верить своим мыслям. Таус тяжело дышала, словно не говорила, а тащила в гору мешок с камнями. Наконец, она снова заговорила.
- Олларик сам забрался на крышу – никому не уступил удовольствия скинуть мою мать оттуда… С разбитой головой, в крови и грязи она еще шевелилась, когда старший близнец спрыгнул и сапогом передавил ей горло. Так мать отдала жизнь за долг того, кого когда-то кормила грудью и выхаживала в хвори. А он стоял… Стоял такой равнодушный, будто и не его мать лежала бездыханная на потеху воинам Олларика. Они задирали ей подол и смеялись, что на старухе сгнило исподнее. И никто, ни одна живая душа не устыдила сына за то, что он не то, что тряпье, кусок хлеба не давал ей для житья!
Таус заскрипела зубами, но уже не смолкала – быстрее зашевелила губами, выталкивая слова.
- Следом был мой черед. Только меня не спешили убивать. Наша деревушка была мала, и в ней не нашлось места для позорной площади. Для меня наспех соорудили столб – обрубили низкие ветки на росшей посреди двора сосне и потащили туда. Разгоряченные, уверенные в своей правоте и безнаказанности, они не стеснялись, протягивая ко мне руки. Чтобы я не кричала, мне завязали рот веревкой, а потом привязали к обрубленной сосне лицом к себе. Я обезумела тогда… Перескакивала с одного лица на другое и не видела ни сострадания, ни жалости... Первым шел Олларик. А кому же еще брать долги с девки, как не вожаку?..
Тая смотрела на нее и слушала, как завороженная. Она с радостью зажала бы уши, чтобы никогда не вспоминать услышанное темными ночами, не представлять себя на месте северянки и не вздрагивать, когда чья-то тень ляжет на вход шалаша. Но напряженный голос Таус проникал в самое сердце, заставляя отзываться тревожным стуком на каждое слово.
- Он сглупил тогда. Решил попробовать губы пленницы на вкус. Пока Олларик развязывал веревку, костеря того, кто так сильно затянул узел, пришел Сандалф. Он раскидал их, как трухлявые пни, ломал голыми руками, не заботясь сохранить чью-то жизнь. И в том миг я увидела страх в глазах того, кто всё еще теребил веревки у меня на затылке. Тогда старший близнец ушел, поджав хвост перед младшим. Это был тот день, когда Сандалф стал моим фэстом, и когда он появился перед отцом не как любимый сын, но как тот, кто заявил о своем праве быть первым. Правителем всех. Сандалф для отца всю жизнь был отбросом, выродком. Но в тот день Олларик Мирный увидел, какую силу может обрести младший. И повелел: кто завладеет югом, тот станет хозяином и на севере. И теперь Сандалф ухватится за любую возможность доказать, что более достоин носить имя первого, чем его брат. И я буду помогать ему, как только позволит судьба. И никогда не осужу.
Таус замолчала, выдохнула, словно отрезала, и снова стала насмешливая и едкая.
- Пора уже попробовать, что ты там настряпала. – Подхватила ложку, отняла крышу горшочка, зачерпнула ложкой. - И ты не зевай. Тут двоим хватит.
Словно и не было никакой истории прежде, рассказанной с надрывом и болью. Тая отвернулась, чтобы не видеть похлебки. Только так можно было избегнуть соблазна. Даже пригорелая и запретная, еда так и манила истомившееся голодом чрево наследницы Родобан.
- Брезгуешь? Не люба собственная стряпня?