— Когда вы приехали?
— В обед. Что вы сделали с Зелией?
— Поездка на “Фейсл Веге” была приятной?
— Да. Не увиливайте. Если вы можете только причинять Зелии боль, то оставьте, черт возьми, ее в покое. Да, возможно, — она посмотрела на меня с выражением сердитой задумчивости, — вы мне очень не понравитесь.
— Жаль. Я бы предпочел обратное. И не заводитесь так по поводу Зелии. Между нами, она разбудила во мне Сэра Галахада, и я просто рвусь в бой. Мне нравятся большие, красивые девушки. Но мне не нравится, когда они заморожены. Они должны быть теплыми и полными жизни. Поэтому почему бы вам не замолчать и не отдать мне тот конверт, который вы вертите в руках.
Она посмотрела на свою правую руку и, казалось, с удивлением обнаружила там конверт, который она вытащила из своей сумочки.
— Если бы я так часто не меняла свое мнение о вас, — сказала она.
— Дайте этому время. Скоро стрелка успокоится и укажет вам верный курс.
Она отдала мне конверт.
— Это от Мирабелль. Она попросила меня передать его.
— Да, вот женщина, которая мчится вперед на всех парах, закованная в броню, с укрепленными скулами, и да поможет Господь тем материковым льдам, которые встанут на ее пути. — Я перевернул конверт. Джулия грамотно поработала, но все же было видно, что конверт был вскрыт и снова заклеен. Я вопросительно посмотрел на нее.
— Я открывала его, — сказала она. — Я представить себе не могла, что Мирабелль может сказать вам.
— Вы не могли? Ну, если бы мне дали миллион, я бы предоставил ей свое ухо для шептания до конца моих дней, и меня бы это совсем не трогало, но ей бы пришлось избавиться от пурпурного оттенка ее волос.
В конверте находилась половина обычного блокнотного листа, на котором Мирабелль написала:
“Одно письмо, через полчаса после вашего ухода. Сейчас она в постели. Письмо ушло на берег со всей почтой в пять часов. Макс Анзермо, Шале Баярд, Сен Боне. Не вздумайте сделать ребенку больно”.
Я положил письмо в карман. Джулия смотрела на меня так же, как ребенок смотрит на фокусника. Я достал сигареты и закурил. Она смотрела, как тает первое облачко дыма.
— Спасибо за доверие, — сказал я.
— Что заставляет вас так думать?
— Вот это. — Я помахал письмом. — Иначе вы бы его просто порвали.
— Ну?
— Что, ну?
— Кто этот Макс Анзермо и какое отношение он имеет к Зелии?
— Вы не слышали это имя раньше?
— Нет.
— Тогда забудьте о нем. Если вы любите Зелию. А когда вернетесь на “Ферокс”, поблагодарите Мирабелль и попросите ее сделать то же самое. Хорошо?
— Если вы так говорите. Вы собираетесь встретиться с ним?
— Да.
— Когда? Завтра?
— Да.
— Я отвезу вас.
— У меня есть своя машина, а вы останетесь здесь. Я только что попросил вас забыть о Максе Анзермо.
— Она встала и, поправляя норку и поблескивая бриллиантами наручных часов, подошла ко мне. Норки и бриллианты, “Фейсл Веги” и яхты, “Мерседесы” и шато в Альпах, паштет из гусиной печенки, икра и шампанское — мечта, но все это не изолирует ни ее, ни Зелию, ни Мирабелль, ни любую другую женщину от жизни, от тех маленьких отвратительных привычек, которые некоторые мужчины получают при рождении, а другие приобретают, уже живя на этом свете. Мужчины — охотники и, как бы они себя не обманывали, женщины — их добыча. В тот момент эта мысль мне не понравилась. Если бы я мог оказаться вне всего этого, но это было невозможно. Единственным утешением было то, что большинство мужчин с неохотой, но соблюдают правила игры в закрытые для охоты сезоны. Но некоторые не соблюдают. Я был уверен, что Макс Анзермо — из последних. Из них же, подумал я, и Кэван О'Дауда. Когда-нибудь, сказал я себе, кто-нибудь должен их застрелить, сделать из них чучела и повесить над баром.
— Что на вас нашло? — спросила она. — Ваш взгляд вдруг стал таким, будто вы захотели кого-то ударить.
— Пусть эти опухшие старые глаза вас не обманывают.
Она подошла еще ближе.
— Они не такие уж и опухшие, как мне показалось. И я действительно начинаю думать, что они не обманывают меня так, как вам бы этого хотелось. А хотите я откажусь от уже обещанного мной ужина?
— Ради меня не стоит. Я собираюсь рано лечь спать. Завтра у меня трудный день.
Ей меня не провести. Я точно знал, что у нее было сейчас на уме и с того самого момента, как она вскрыла письмо над паром на яхте или где-нибудь еще.
Ей так же не терпелось встретиться с Максом Анзермо, как и мне. Это меня не устраивало. Я хотел встретиться с ним первым, и без свидетелей. Я был уже целиком поглощен предстоящей встречей.
— Я действительно очень хочу поехать с вами завтра, — сказала она.
— Я поеду один. Если вы все испортите и от моих услуг откажутся, то О'Дауда найдет кого-нибудь еще, какого-нибудь шустрого исполнителя, который потом во всех красках опишет все ребятам в баре и все весело посмеются. Вы же не хотите этого, поэтому не вмешивайтесь!
Где-то глубоко внутри меня затеплилось и стало быстро разогреваться чувство, которое возникало у меня нечасто, да я и не хотел, чтобы оно появлялось часто, но которому, когда оно возникало, я не мог не подчиниться. Кто-то должен получить... О, да, кто-то должен хорошо получить — имя стучало в моем мозгу подобно метроному. Она также поняла, что происходит, медленно протянула руку и мягко, двумя пальцами взяла меня за рукав.
— Хорошо, — сказала она. — Я не буду вмешиваться. Бедная Зелия, — она повернулась и пошла к двери. У самой двери она обернулась. — Окажите мне услугу.
— Какую?
— Не старайтесь быть с ним вежливым.
Она ушла. Я подождал несколько минут, позвонил в службу размещения и попросил приготовить мой счет. Я уезжаю сразу после ужина. Не могли бы они послать кого-нибудь ко мне за ключами от машины, чтобы подогнать “Мерседес” прямо к центральному входу? При счастливом стечении обстоятельств я буду в Шале Баярд примерно в то же время, когда Макс Анзермо получит письмо Зелии. В одном я был уверен — я не найду в Шале Баярд рыцаря без страха и упрека.
Я выехал в начале одиннадцатого. Моросил мелкий дождь. На улице никаких признаков Наджиба Алакве. Но даже если бы он и был там, меня бы это не беспокоило. Я был совершенно уверен, что на “Мерседесе” я смогу стряхнуть любой хвост.
Сан Боне был в двадцати или тридцати с лишним километрах к северу от Гапа, и мне нужно было ехать по той же самой дороге, по которой я добирался в Канны из Гренобля. По карте я вычислил, что мне предстоит проехать чуть-чуть больше семисот пятидесяти километров. Времени было достаточно и можно было не спешить.
Не доезжая до Гапа, я поспал часок, а в Гапе устроил себе ранний завтрак — кофе с коньяком и пара рогаликов с абрикосовым джемом. Подкрепившись, я покинул Гап и стал подниматься в горы мимо Коль Баярд. После перевала я скатился прямо с Сан Боне и взял курс на Шале Баярд. Узкая, с неважным покрытием дорога какое-то время шла вдоль реки, а затем стала круто подниматься наверх через сосново-дубовый лес, изгибаясь изо всех сил. Так что мне пришлось обратить все внимание на нее, а не на окрестные виды.
Деревянное шале было достаточно свежим, с розовыми и зелеными ставнями и полосатой крышей тех же цветов, сделанной из барочных досок. Шале упиралось в крутой, поросший всякой растительностью склон горы. Плато, на котором оно располагалось, было размером с два теннисных корта. Сад отсутствовал, только деревья и кусты по обеим сторонам отвратительного качества подъезда и вокруг дома. На площадке перед домом находился гараж. Двери дома были закрыты.
Я оставил машину под самой верандой, которая тянулась через весь фасад, и поднялся по ступенькам. Вдоль веранды в цветочных горшках росли петуньи и герань. Входная дверь была открыта и за ней находился небольшой холл, отделанный узкими, полированными сосновыми планками, странного вида коврик и высокие, громко тикающие напольные часы, показывающие пять минут десятого.
Рядом с дверью я увидел шнурок звонка. Подергав его, я услышал где-то в глубине дома звяканье, настолько громкое, что, наверное, разбудило бы даже мертвого. Но в доме никто не проснулся. Я подергал еще, но ко мне никто не вышел.