Пробравшись в комнату Карпа Михайловича, где стоял тяжелый запах какой-то мази, она поплотнее прикрывала тяжелую скрипучую дверь, усаживалась на кровать, прижималась к дедову боку и приступала к допросу.
— А вот скажи, дедуля, — как бы невзначай интересовалась Александра, наклоняясь и поправляя скрученный в трубку ворот серой сорочки на морщинистой шее, — где папа познакомился с моей мамой?
— Мне откуда знать, — хрипло отвечал Карп Михайлович, морщась. Колени его под одеялом шли вверх, дед с кряхтением поворачивался к стене, и ей приходилось отодвигаться. — Где-где… Какое мне до того дело? Я вот лично отыскал твою бабку Клавдию в Харькове в двадцать девятом году. Память у меня еще будь здоров, не то что у некоторых… — Было непонятно, кого он имеет в виду, однако Александра не уточняла, надеясь, что, начав, дед мало-помалу разговорится и все-таки ответит на ее вопрос. — Дело уже шло к большому голоду… Бабушка твоя разгуливала по Благбазу; я сразу обратил на нее внимание — хрупкая такая барышня, курносенькая, вся в веснушках, рыжие волосы торчат из-под касторовой шляпки. Пальчики тоненькие, пучки петрушки ими перебирает… Я, понимаешь ли, был в командировке, и попутно имелись у меня кое-какие дела на том базаре. Мне уже стукнуло сорок пять, я до того был женат трижды, и неудачно; а увидел ее и решил попробовать еще раз, потому что детей не завел и все бегал по бабам…
— Ну? — нетерпеливо перебивала Александра. — А дальше-то?
— К зиме увез ее к себе в полк, под Смоленск, — хмыкнул дед. — Через год родился твой отец, к пятидесятилетию Клавочка подарила мне Татьяну, а в тридцать восьмом на свет появилась еще одна твоя тетка — Галинка. Жена мне тогда сказала: «Карп, на этом все — хватит размножаться!», хоть я был не прочь завести еще парочку сопливых. Однако все повернулось иначе: война, фронт, разруха. Семью пришлось эвакуировать с первым же эшелоном, и мы с твоей бабушкой надолго расстались. Меня же еще в сороковом прикомандировали…
Чтобы он не уплыл в сторону вязких военных воспоминаний, Александра прерывала деда: «Погоди, я тебе чаю сейчас принесу…» Спрыгивала с бугристой лежанки и мчалась в кухню. Там, слава богу, никого не было, самовар еще шумел, а в фаянсовом цветастом чайнике оставалось немного утренней заварки. С великой осторожностью, боясь ошпариться, она отворачивала тугой кран, заливала крутым кипятком дедову целебную травку — видела, как это делает бабушка, — выжидала минуту, плескала в кружку чуть-чуть холодной заварки и прихватывала из собственных городских запасов пару липких карамелек. Кружка, тем не менее, оставалась страшно горячей; и она, отчаянно боясь уронить или расплескать, едва успевала донести питье до комнаты. Входила — дед, посвистывая носом, дремал.
Приходилось все начинать сначала.
— Дедушка, просыпайся, — тормошила его Александра. — Я попить принесла.
Карп Михайлович, опять же недовольно кряхтя и постанывая, приподнимался на подушках, а она пыталась предельно четко сформулировать свой вопрос, пока дед окончательно не очнулся.
— Так откуда моя мама Надя взялась?
— С неба свалилась. Подуй на чай, не люблю горячий…
Александра от души дула, в кружке поднималась буря, дед же сумрачно вперивался из-под лохматых бровей в пространство.
— Мы тут все жили скопом при хозяйстве, а Максим в городе — уже курсантом артиллерийского училища. Способный был парень, строгий, мечтал о военной карьере. И тут как снег на голову… — Она даже перестала дышать, чтобы не спугнуть. — Привез свою Надю, значит, знакомить. Платьице крепдешиновое в горошек, рюшки, бантики, жакетик куцый, сумчонка. Ни кожи, ни рожи: волосы мелко завиты, губки намазаны, ножки, как у курицы, да еще и на каблуках… Тьфу! Только в ней и было — глаза на пол лица. Светятся. И Максим наш от нее ни жив, ни мертв… «Где взял?» — спрашиваю. «На вечере в училище, под Новый год…» — «Получше не нашлось?» — «А вам, папаша, какое дело? — отвечает, наглец. — Она уже беременная…» Так и женился, двадцати не было. А там и Савелий родился, слава богу, в нашу породу пошел.
— А где жили родители?
— В общежитии. — Карп Михайлович отхлебнул из кружки. — Остыло… Пришлось подсуетиться. Я кабанчика за это отдал, годовалого.
— В город, что ли? Живьем? — Александра засмеялась.
— Чего хихикаешь, дурочка? Знаешь, как жалко резать было, — ему б еще полгода бока нагуливать. А за так ничего не делается. Там и брат твой старший родился, в августе пятидесятого. Максим как раз был на стрельбах, и Клавочка моя сломя голову помчалась в город. Но я не поехал, нет…
— А что было потом?