Мне меняют терапию. До сегодняшнего дня были транквилизаторы утром, успокаивающие вечером, витамины и что-то там для мозга днем. Видимо теперь я буду пить все это в другом порядке. А может в другом количестве. Мне наплевать. Иногда бывает так, что таблетки просто не могут помочь. И это мой случай.
Утром я не хочу вставать, тем более я знаю, что Северус уехал вместе с Ирвингом спозаранку. Док договорился со своими коллегами и Северуса обследуют вдоль и поперек, просветят мозг, раскадрируют каждый слой, изучат и вынесут вердикт. Проведут кучу тестов, чтобы исключить то и это и поставят диагноз, после которого решат его судьбу. Мне не хочется об этом думать, но выкинуть из головы мысли о том, что будет дальше, если вдруг окажется, что у него шизофрения или опухоль мозга, я не могу.
— Можно подумать, вы уже сто лет как счастливо замужем, — заявляет Хлоя и я жалею, что приволоклась на завтрак.
— С чего вдруг?
— У тебя такой вид, как бывает у родственников тяжелобольных, — она делает скорбную мину. — Одри, ну же! Он — просто очередной псих, с которым у вас ничего общего. Ну совсем ничего.
— О, мудрейшая из мудрых, — я встаю и кланяюсь, — пролей на меня светоч своей мудрости. А то я, глупая, сама не соображу, как жить.
— Ты всех считаешь идиотами, хотя самая тупая тут ты! — заявляет Хлоя и, вздернув подбородок, удаляется.
Я роняю голову на руки. Мне наплевать. Пусть весь мир проваливается к чертям. Мне наплевать.
Ирвинг возвращается один. Мне становится трудно дышать. Я изо всех сил, которых у меня на удивление мало, делаю безразличный вид. Он сам подзывает меня, чуть наклоняется:
— Одри, не волнуйся, все в порядке. Ничего страшного пока не обнаружили. Он останется там на пару дней, подберут терапию, понаблюдают и отпустят. Они могли бы отпустить его совсем, но он захотел вернуться сюда. — Ирвинг улыбается. — Но я буду вынужден его выписать. Нет никакого смысла держать его тут.
— А меня? — спрашиваю я, — есть смысл тут держать?
Он смотрит на меня внимательно, вздыхает.
— Знаешь ли, Одри… иногда безумие заразно. Вы не сможете друг другу помочь, вы угробите друг друга. Тебе не надо с ним общаться. Ему будет лучше и тебе, если…
Я вырываю руку, за которую он меня держит. Сжимаю губы, считаю до пяти:
— Ну что ж… Если все так считают, так оно и есть, — и ухожу, стараясь не сорваться в бег.
Они правы, даже тупица Хлоя права, мы угробим друг друга, ну и что? Почему мы должны прожить долгую, но не интересную жизнь отдельно друг от друга? Почему все они хотят сломать меня, сделать тихой, исполнительной, такой же, как все. Почему моему отцу важны внешние приличия, почему? Черт возьми, никому дела нет до моих желаний и откуда они все знают — как правильно?
На арт-терапии я рисую дом у моря, очень похожий на тот, в котором — если протяну пару лет — я смогу жить. Я рисую свет в окнах, цветы магнолий, буйство зелени и яркое небо. Я рисую дом так, словно смотрю на него с берега океана, но на самом деле я представляю, как сижу внутри, на диване, рядом сидит Северус и мы читаем книги. Каждый свою. Я воочию вижу, как встаю, потягиваюсь и иду заваривать чай. Я вижу, как в доме течет жизнь, день за днем, день за днем. Северус рассказывает мне истории из жизни, больше похожие на сказки, я слушаю и рисую. Рисую дом у моря, пляж и две фигуры рядом.