— Мне позволили вернуться, забрать вещи, — мы снова курим в саду, сидя рядом. Наши руки соприкасаются. — Прописали кучу лекарств, но ничего серьезного не нашли.
— Ну и славно. Куда ты теперь?
— Директор школы, — в его голосе насмешка, — сказал, что я могу пожить в своей квартире, при школе, до конца месяца. Потом я должен уйти.
— Куда?
— Хороший вопрос… Врачи сказали, что память может вернуться, такое бывает. Возможно, было какое-то кровоизлияние в мозг, слишком маленькое, чтобы найти… Так бывает, — повторяет он. — Возможно, я вспомню эту чертову химию? Или буду жить в коробке на улице. Лос-Анжелес не Аляска.
— Ты веришь? — возмущаюсь я. — Они ничего не нашли, кормят тебя дурацкими таблетками и ты готов им поверить, что ты — простой учитель химии?
— Что толку считать иначе?
От возмущения мне хочется ударить его, я разворачиваюсь и вижу в его глазах насмешку. Он готов делать вид, что поверил. Как я делаю вид, что резко перевоспиталась. Я готова сделать вид, лишь бы меня оставили в покое. Мы оба готовы на это.
— Оставь мне свой адрес. Я навещу тебя. Мне осталось всего чуть-чуть. Буду прилежной девочкой, чтобы Ирвинг не решил, что мне нужен еще курс. Идиотизм, — я зло тушу сигарету. — Ничего они не знают, ничего не могут. Все это, — я киваю в сторону корпуса клиники, — сплошное успокоение для родственников. «Ну он что-то делает!», «Она борется со своим пороком!», «Мы пропишем ему пригоршню пилюль и он будет как новенький!».
Северус ничего не отвечает, просто целует мою ладонь.
Ночью я не сплю, ворочаюсь и не могу придумать, как пробраться в комнату Северуса незамеченной. Меня засекут на взлете, вышвырнут, доложат папочке и тот с садистским удовольствием ограничит мне свободу, стоит вернуться домой. А еще милый папа припомнит мне долг и заявит, что будет удерживать все карманные деньги. Я остаюсь в кровати, но мне не уснуть. Слишком душно и даже кондиционер не спасает.
Утром мне на все плевать и впервые за последние дни кажется, что наше расставание — отличная штука. Пусть катится куда хочет. Все они правы, все они: он мне не пара. Мы не ровня, хоть как. Зачем волшебнику магла? Зачем богачке нищий учитель?
Я смотрю, как он садится в такси, бросает взгляд на мое окно, захлопывает за собой дверь. Машина трогается, а я сажусь на пол, повторяя про себя: «Только посмей заплакать, дура!».
Дни, оставшиеся до моего выходя на волю, тянутся как потерявшая вкус жвачка. Я выполняю все предписания, я самый прилежный пациент за все время существования этой клиники и всех других похожих. Я скольжу по тонкому льду. Мне хочется соскользнуть в темноту, но на этот раз только затем, чтобы вынырнуть в другом месте, в другое время и задышать полной грудью.
— Ты стала другой. Безумие заразно, — заявляет Хлоя.
— Тогда ты зря сидишь так близко ко мне, — я выпучиваю глаза и выдыхаю в ее сторону сигаретный дым. Хлоя дергается и отодвигается.
Остается последний день. Завтра за мной заедет Лекси, а послезавтра я отправлюсь в небольшое путешествие. Официально — в университет, на самом деле — не только туда.
Я не считаю минуты, но я жду. Я учусь получать удовольствия от терпения.
Лекси ждет меня не более пяти минут, а вид у нее такой, будто я заставляю ее торчать на солнцепеке не меньше часа.
Меня провожает Ирвинг, Хлоя лучезарно улыбается не столько для того, чтобы проститься, сколько для того, чтобы произвести впечатление на Лекси.
— Итак, — дорога стелется перед нами, слева шумит океан, пальмы почти смыкаются над нашими головами. Лекси ведет свой кабриолет спокойно и уверено, ехать с ней — одно удовольствие.
— Что?
— Что ты собираешь делать теперь?
— Уехать жить в кампус. Папочка отпустит? — я скашиваю глаза на Лекси. — Я поклялась, что закончу обучение.
— Не могу поверить, — Лекси хмыкает. — И все из-за этого, — она щелкает пальцами, — из-за психа, учителя. Так?
— Лекс, почему любой мой поступок трактуется как что-то неприличное и аморальное? Мне стало жалко беднягу. Он единственный из всех нас нуждался в помощи. Реально нуждался.
— Тебе же всегда было наплевать, что чувствуют окружающие.
Мы с Лекси рискуем установить новый рекорд. Раньше мы начинали бесить друг друга на второй день совместного проживания, а теперь — через пять минут.
— Считай, что у меня открылся третий глаза, прочистились чакры и я познала дзен и нирвану, — я достаю наушники и телефон, которые Лекси любезно не забыла. — Спасибо за айфон, — добавляю я и затыкаю уши музыкой. Закрываю глаза и поднимаю руки вверх, чтобы чувствовать кончиками пальцев теплый ветер.
Территория школы, где якобы Саймон якобы преподавал, охраняется не лучше нашего дома. Мой деловой вид — простой скромный костюм из льна, очки в тонкой оправе и строгая прическа (рыжие гладкие волосы, стянутые в пучок) делают меня почти невидимкой. Я говорю к кому я, но свои имя извращаю почти до неузнаваемости и прохожу по дорожке к корпусу, где живут учителя. Я поднимаюсь на второй этаж. Никого навстречу. И уже перед дверью я замираю. Мне хочется сбежать и я почти молюсь, чтобы его не оказалось дома.
Все затеи и идеи рассыпаются в прах. Все это глупо, как я могла поверить, зачем мне все это? — проносится в мозгу и назло себе и этим мыслям я снимаю поддельные очки и стучу в дверь.
— Да, кто там? — его голос, его едкий тон, словно весь мир против него по умолчанию.
— Это я, — я распахиваю дверь и замираю на пороге.
Он одет в обыкновенные джинсы и футболку. Стоит босиком, с мокрыми волосами, в кресле валяется влажное полотенце, в воздухе висит аромат стандартного мужского геля для душа. Если бы меня не задержали в этом долбанном университете, я бы смогла застать Северуса только что из душа, это все сильно бы упростило.
— Ты приехала, — констатирует он очевидное.
Я снимаю пиджак, вхожу в комнату и захлопываю за собой дверь, поворачиваю торчащий в скважине старомодный ключ. Я не могу говорить, я и дышу с трудом. Страсть наваливается на меня с новой силой, я рассматриваю стоящего передо мной мужчину — некрасивого и старого — и от желания сводит мышцы.
— Тебе нравятся рыженькие? — я подхожу к нему вплотную.
— Какой ты еще ребенок, — он целует меня в лоб и отворачивается.
Я обнимаю его, упираясь лбом между лопаток.
— Как дела? — бурчу я.
— Мне предложили невероятно крутую должность завхоза. Прямо и не знаю, что делать. Потяну ли… — в голосе яда хватит на легион змей.
— А в остальном?
Он вздыхает, расцепляет мои руки, поворачивается. Подцепляет мой подбородок и смотрит в глаза. Он действительно пытается понять, о чем я думаю? Я молчу, с трудом сохраняя серьезный вид. Пусть всматривается, путь ищет приметы моей лжи, я готова обнажить для него и душу, и тело, мне нечего терять и нечего скрывать. Видимо, это его и сбивает с толку. Он стягивает с моей головы парик. Несмело, ожидая, что я его остановлю, расстегивает верхние пуговицы на блузке.
— Тебе надоели твои сверстники? Богатенькие папины сыночки?
— Да нет, — отвечаю я, — я с ними не общаюсь. Как они мне могут надоесть?
Еще две пуговицы расстегнуты.
— Хотел бы поверить, да не могу.
— Не верь, — я не шевелюсь, чтобы не вспугнуть, чтобы не оттолкнуть ненароком. — Я просто пришла, я здесь. Какой тайный умысел у меня может быть?
— Какой умысел? Не знаю… — он распахивает полы блузки и медлит, прежде чем медленно снять ее с меня. Лифчиков я не ношу, с моим размером груди это просто бессмысленно: нечего прятать в броню. Я слишком худа, до костлявости, моя фигура далека от совершенства плавных линий, но сейчас, под его взглядом, я кажусь себе прекрасней всех на свете.
Я сама расстегиваю молнию на юбке, позволяя ей упасть к моим ногам, сама стягиваю трусики — мне приходится ухватиться за его руку, чтобы не упасть. Я раскидываю руки в сторону и кручусь, встав на цыпочки. Пусть смотрит, пусть видит, пусть знает, какая я.
Он ловит меня, прижимает спиной к груди. Футболка уже сброшена и его холодная кожа касается моей, горячей. Он прикусывает мне кожу на загривке, я выкручиваюсь и мы опускаемся на пол. Мне хочется видеть его лицо. Я каждый раз с каждым новым мужчиной, занимаясь сексом, жду момента, когда он воспарит и каждый раз вижу только изуродованные оргазмом лица. Даже красавчики похожи на лягушек, которым в задницу вставили электрокабель под напряжением. И все-таки каждый раз я надеюсь, что в момент наивысшего блаженства я увижу как тело истончается и обнажает душу.
Северус движется во мне, закрыв глаза и запрокинув голову: он выглядит так, словно слушает Баха. Острый кадык медленно опускается вниз, язык быстро облизывает сухие губы, мышцы на плечах вырисовываются все рельефнее, морщина на переносице становится глубже. Он зажмуривается, как перед лобовым столкновением. Замирает. И открывает глаза. Я не знаю что — его взгляд или его дрожь — вдруг запускает какую-то реакцию в моем теле, мышцы сводит судорогой, я не могу дышать, выгибаюсь, стуча пятками об пол и блаженно обмякаю. Меня душит смех, а Северус роняет голову мне на плечо и едва слышно стонет, снова прикусывая кожу.