Мне приходится сделать усилие, чтобы отогнать от себя мрачные мысли. Так мог бы сказать писатель, который берет мир и себя в придачу, трясет как в шейкере и получает новую реальность и новых героев.
— Ладно. Имя должно быть простым, но хорошо запоминающимся. Что-то вроде… — я ищу в интернете список имен всех римских императоров. — Александр Север? Как тебе? Алекс Север?
Он передергивает плечами.
— Мне бы хотелось вспомнить свое имя, но пока… пусть будет так. Какая разница?
Дело за малым: придумать название. Мы обсуждаем его почти до утра, между набегами в кухню и тягучими занятиями сексом. Мы проваливаемся в дрему и мне даже на другой стороне реальности снится, что мы так и эдак обсуждаем название. Я просыпаюсь одна, спускаюсь вниз и вижу на столике лист, на котором стоит чашка кофе для меня. Северус смотрит, сидя в кресле, ждет, пока я прочитаю название.
— «Магия — это безумие», ты серьезно? — я не знаю, что сказать. Но мне уж нечего предложить взамен и я соглашаюсь, шутя, что на самом деле безумие — это магия. Разве не так?
Я распечатываю несколько экземпляров рукописи, складываю в папки, одну оставлю Северусу, две забираю с собой и уезжаю.
Приезд Хлои портит все, как песчинка в отлаженном часовом механизме и я впервые ощущаю потребность побыть одной. Я звоню в университет, сказываюсь больной и еду домой. Я лежу в своей комнате, смотрю в потолок и думаю о маме. Моя рука поглаживает титульный лист рукописи и мне впервые хочется верить, что впереди меня ждет что-то хорошее.
Следующий день возвращает привычный ритм. Я еду учиться, потом заезжаю в супермаркет и с удовольствием выбираю продукты для обеда. Я приезжаю, когда дневная жара достигает пика. В доме едва слышно гудит кондиционер, Северус работает, быстро пишет строчку за строчкой. Я целую его в висок, забираю исписанные листы и ухожу на кухню. Интрига выходит на новый виток, меня подмывает подойти и спросить: «Что будет дальше? Чем все кончится?», но я знаю, чем эта история оканчивается для него сейчас и поэтому откладываю листы и принимаюсь за салат.
Мне бы хотелось, чтобы все следующие дни были похожи на этот, но в воздухе уже что-то изменилось. Я как кошка перед землетрясением не нахожу себе места, но старательно списываю беспокойство на счет книги. Отцу может не понравиться, он может сказать, что книга не годится ни для детей, ни для взрослых, только для сумасшедших, и будет прав, а нам придется оббивать пороги издательств. Эти мысли, как оправдание беспокойству, тревогу не прогоняют, не делают терпимой.
До возвращения отца остается всего один день и две ночи. Я приезжаю к Северусу, захожу в дом и застываю на пороге. Он стоит ко мне спиной и у меня есть минута, чтобы уйти, но я не ухожу, потому что еще не верю тому, что чувствую — все кончилось. Любопытство пригвождает меня к месту, и хотя голос не слушается, я жизнерадостно говорю: «Привет!»
Он, вздрогнув, поворачивается ко мне, разглядывает, а я разглядываю его, пытаясь понять, кто передо мной.
— Ты вспомнил? — спрашиваю я, а он, почти одновременно задает свой вопрос:
— Кто вы, мисс?
— Я друг, — мне хочется плакать, но я сдерживаюсь, наверное потому, что уже давно готова к такому повороту. — Я больше чем друг. Мы познакомились в клинике неврозов, — я тщательно подбираю слова, — ты почти ничего о себе не помнил. Тебе прописали кучу лекарств и отпустили. Я предложила тебе пожить тут…
Он скользит ко мне, нависает, продолжая вглядываться в мое лицо, хмурится.
— Значит, потерял память…
— Ты вспомнил? — снова спрашиваю я.
— Да, вспомнил, — говорит он раздраженно, — но вас, мисс, я не помню.
— Так бывает. Хочешь, я могу уйти…
— Нет, — он улыбается и мне не по себе от его улыбки. — Вы же, мисс, друг? И не только друг, — он протягивает мне руку. — Давайте знакомиться заново?
— Одри, — я протягиваю ему руку и он ведет меня к столу, помогает достать продукты, берет из моих рук холодное вино, разливает по бокалам, которые со вчерашнего дня стоят на рядом с мойкой.
— За знакомство?
— Вы не представились, сэр.
— Непозволительно, — он встает и кланяется: — Саймон Пайк, учитель химии.
— Учитель химии… — сердце падает, но разум протестует. Сейчас он похож на учителя меньше, чем когда находился в клинике. В его позе, в его жестах, в его взгляде кроется опасность. Он врет мне. Правда, есть вероятность, что он врет себе.
Мы пьем вино, я рассказываю усеченную версию наших отношений. Мне не очень нравится этот человек, который сидит напротив меня и я готова расплакаться от бессилия. Верни мне Северуса, незнакомец. Но разве это возможно? Он другой, мне кажется у него даже изменился запах. Я закуриваю, он морщит нос и демонстративно разгоняет дым руками, я зло тушу сигарету. Он шутит, а у меня сводит скулы от его шуток. Мы оба раздражены и я, устав от этого, встаю. Я хочу уйти и больше не возвращаться сюда. Я знаю, что мне придется вернуться, с другой стороны — чек или наличные могут решить множество проблем, а раз он не помнит о том, что были «мы», то всем так будет лучше.