— Что? — он хмурится, трет переносицу. — Правда?
Он не смеется и у меня на загривке волоски встают дыбом. «Ну же, — хочется заорать мне, — расскажи, признайся и забери меня с собой в другой, невероятный мир. Я подохну в этом квази-раю от тоски!»
— Конечно же это не правда, — говорит он, — это не может быть правдой.
— С чего тогда: «Это нельзя издавать!» — передразниваю я его.
— Потому что, хотя все это чушь, — выплевывает он, — имена я эти помню. И они из той жизни…
— Из Шотландии?
Он кивает.
— Я не собираюсь посвящать тебя в историю своей жизни, — говорит он резко. — Там все кончено. Кончено! И меньше всего я хочу, чтобы кто-то из старых знакомых прочитал такое.
— Замени имена, — я спокойна, что сфинкс. — Я помогу. Работы на несколько часов, благо есть автозамена…
— Нет. Не только имена, — он ходит по дощатому полу террасы и я чувствую всем телом каждый его шаг. — Просто это издавать нельзя.
— А если я не соглашусь? Есть издам сама, если я украду у тебя славу? — провоцирую я его.
Он застывает за моей спиной, я выпрямляю спину, ожидая чего угодно.
— Ты подвергнешь нас опасности. Серьезной опасности.
— Может быть я всегда об этом мечтала? О чем-то более интересом, чем клиника неврозов, дом отца и скучная практика юриста? Опасности, м-м-м, — я закатываю глаза.
— Богатая, избалованная сучка, — он спускается по ступеням и встает так, чтобы смотреть мне прямо в глаза. — Приключения хороши только когда о них читаешь, в жизни в этом нет ничего интересного, только и думаешь, как бы не подохнуть раньше времени и как бы из всего этого выпутаться. Никакой романтики.
— Расскажи, и возможно я заберу у отца рукопись. Не расскажешь, и она, уж поверь, будет напечатана.
В его глазах ненависти столько же, сколько восхищения, и мне это льстит.
— Хорошо… Пойдем в дом, холодно.
Ветер становится все сильнее, волны не шепчут, лениво облизывая берег, а гремят, врезаясь в него со всей силы. Мне по нраву такие декорации и я, легко вскакивая, вхожу в дом.
— Все банально, — он бросает листы на стол, открывает холодильник, не видя смотрит в его холодное нутро, так ничего не взяв. Захлопывает дверцу. — Я химик. Паршивый химик, если честно, в том смысле, что никакие изобретения, научные достижения мне никогда не светили. Учитель — мой потолок. — Он разворачивается ко мне. — Но амбиций у меня было чуть больше, чем надо учителю. Чем может заняться амбициозный химик?
— Наркотики или бомбы, — отвечаю я, как прилежная ученица. То, о чем он говорит имеет смысл и именно поэтому я ему не верю: слишком уж правдоподобная история выходит. Глядя на Саймона, поверить в то, что он был связан с наркотиками труднее, чем верить в магический мир.
— И то и другое. Знаешь ли, террористические организации… это все выглядит несколько иначе, чем все привыкли думать. Это деньги, большие деньги. Это наркотрафик, о котором знает полиция, но закрывает глаза, это политики, которые замешаны во всем этом по уши, это… Это неважно. Если однажды попал, выбраться невозможно.
— Но ты смог?
— Пока да. Но твоими стараниями меня могут найти.
— И никакого волшебства? Всего вот этого, — я кладу руку на рукопись, которую Саймон бросил на стол, — всего этого нет?
— Нет.
Мои руки дрожат, я перебираю листы рукописи, и думаю о том, что мне нужен Северус. Именно Северус. С ним я поняла, что можно не бояться будней, с ним я перестала бояться стать такой, как все, тупой коровой, потребляющей и ни о чем не мечтающей.
— Северус, — это не зов, а задавленный стон. Я понимаю, что его нет, не существует, что тот, кто создавал волшебный мир, свой мир и верил, будто он настоящий волшебник, не существует и это навсегда.
— Ты хочешь, — я не смотрю на него, — чтобы я уничтожила рукописи?
— Так будет лучше.
— Да.
Все просто. Можно просто уйти, пустить на растопку камина папку, которая подготовлена для отца, сказать Саймону, чтобы оставил ключи под ковриком и валил на все четыре стороны и вспомнить о старых друзьях, таких как одиночество и опасная бритва.
— Есть одно обстоятельство, — я наконец могу сдвинуться с места. — Я отравлена. Я отравлена тобой, твоим запахом, — он слушает меня, пока я обхожу его по кругу, словно ласковая кошка. — Я отравлена ожиданием одиночества. Знаешь ли, я только что думала, нужен ли мне Саймон, уверенный на все сто, что он неудачник, который не смог стать преступником и подался в учителя?
— Одри… — он ловит мою ладонь.
— Погоди… Выслушай… Понимаешь, — мои движения плавные и успокаивающие. У меня всего одна попытка и я ее использую. — Понимаешь, ты стал для меня столько значить, сколько не значил никто. Но ты верил в то, что ты больше, чем просто человек, ты вспоминал… Ты писал книгу о себе, ты не выдумывал, а теперь говоришь, что все это чушь, что этого не было…
— Одри…
— Тебе лучше вспомнить, что ты волшебник, Северус, — говорю я и вонзаю ему в грудь тонкий нож для разделки филе. Нож скребет о ребро, но идет мягко, как надо. Когда то и дело думаешь о том, как свести счеты с жизнью, волей не волей много узнаешь об анатомии. И не только в теории.
— Одри… — он оседает на пол и смотрит на меня, пытаясь неуклюже закрыть рану.
— Скажи. Скажи, как позвать твоих? Помнишь, в середине книги один маг, — я сажусь рядом с ним и кладу его голову себе на колени, — один маг излечил другого от такой раны? Несколько простых заклинаний, зелье…
Задето легкое, ему не больно, но дышать с каждой минутой труднее и труднее, он словно бежит марафон. В некотором роде так и есть, попытка спастись от смерти.
— Не молчи, скажи, как позвать твоих? Северус!
— Са-саймон, — хрипит он и закрывает глаза.
— Северус, — шепчу я.
Мне надо встать, вызвать девять-один-один, разбить пару бокалов, разбросать вещи и наплакаться вволю. Я скажу, что мы поссорились, что он стал невменяем. Мне поверят, как же иначе. Или не поверят. Но разве теперь это имеет значение?