Я выхожу из кабинета Ирвинга спокойная, как танк. Такое ощущение, что у меня была долгая истерика и все слезы, а вместе с ними и чувства, кончились. В коридоре сидит Саймон. Я замираю рядом с ним на мгновение, кладу руки на его плечи (Бог ты мой, одни кости!) и заглядываю в глаза. Это свинство с моей стороны, но мне надо сделать что-то такое, что позволит мне снова начать дышать, что-то жестокое, и я, наклоняясь еще ниже, так, что наши носы почти соприкасаются, произношу: «Северус». Мне кажется, или его взгляд становится более осмысленным? Черт, он меня пугает и я позорно сбегаю. Сердце бьется, как сумасшедшее и я снова могу жить.
— Он волшебник, — заявлю я, и Хлоя давится клубникой. Ланч закончен и скоро нас позовут на арт-терапию. Ненавижу арт-терапию, хотя и неплохо рисую.
— Кто? — Хлоя на всякий случай оборачивается.
— Не вертись. Саймон — он никакой не Саймон. Он Северус Снейп, — и я рассказываю ей, что Снейпа сюда определил Люциус Малфой, что ему стерли память, переправили через океан (интересно — как?) и заперли в магловской психушке. — И это наказание — заявляю я напоследок, — круче любой Авады.
— Ты ненормальная и не случайно здесь, — выносит вердикт Хлоя после минутной пазы.
— Мы все здесь не случайно. Нам тут самое место, — парирую я. — Сегодня будем смотреть кино.
Интернета и прочих развлечений тут нет, то есть — есть, но не для пациентов. Но Юлий, один из санитаров, очень мил и под его присмотром мы смотрим — иногда проматывая — пару фильмов про Гарри Поттера.
— Действительно похож. Правда в кино он какой-то старый, — морщит нос Хлоя. Я закатываю глаза.
— В кино его играет артист на двадцать лет старше. В книге, ну когда он умирает — ему под сорок. Значит сейчас должно быть под пятьдесят.
— Все это ерунда, — неожиданно жестко заявляет Хлоя. — Ему и правда под пятьдесят, но Саймон — никакой не волшебник. Он — шизофреник.
— Можно подумать, одно исключает другое, — хмыкаю я. — Кто его знает, что случается после того, как тебе стирают память?
На следующий день, когда мы снова выходим погулять и нам разрешают выкурить по сигарете (предварив это лекцией на тему вреда курения), я подхожу к Северусу и протягиваю ему сигарету. Молча. Машу ей пред его длинным носом и сую в руки. Он пристраивает ее в уголке рта, я подношу зажигалку, он жадно затягивается и садится на траву. Впервые за эти дни. Раньше он как истукан стоял рядом с крыльцом, пока нас обратно не загоняли. Я сажусь рядом. Едва касаюсь своим плечом его. Он не двигается, не пытается ни сократить, ни увеличить дистанцию и пока меня это устраивает.
Я снова сама подхожу к нему после арт-терапии. Он сидит перед мольбертом, механически вытирает кисточку, на его холсте точная копия «Черного квадрата» Малевича. Я наклоняюсь низко-низко, отвожу его лохмы от уха и шепчу:
— Преврати для меня цветок в бабочку…
Он оборачивается и его нос задевает мою щеку. Меня накрывает такой волной возбуждения, который я не ощущала ни с кем и никогда. Я закрываю глаза от наслаждения и впервые думаю о том, что готова делить бабулин домик с кем-то еще.
— Вы меня с кем-то спутали.
Я впервые слышу его голос. Не знаю, насколько он красивый, но меня от него перебирает по швам, я рассыпаюсь в труху и снова восстаю словно феникс.
— Возможно, — я отхожу в сторону на ватных ногах.
— Отношения с отцом и мачехой у тебя напряженные, так?
— У них со мной — да. Они замучились делать из меня приличного члена общества. У меня с ними просто отличные отношения. Лекси так просто душка, она едва меня старше, а выглядит лет на пять моложе. Мне нравится ее бесить, — отвечаю я чистую правду. Ирвинг хмыкает.
— А что отец?
— Слушайте, док, — я сажусь на кушетку, опираюсь руками по обе стороны от себя, — а как Саймон оказался здесь?
— Он тебя интересует? — док делает пометку в своем блокноте. Наверное пишет: «Одри проявляет интерес к новому пациенту», и ставит восклицательный знак. Или вопросительный.
— Конечно, — искренне восклицаю я, — во-первых, он явно выделяется! Он беден, — я загибаю палец, — он точно псих. Конечно он меня интересует. Так как он сюда попал?
— Одри, ты слышала о врачебной тайне?
— У меня психоз, а не последняя стадия дебилизма, — в тон ему отвечаю я. — Но мне уже известно, что у него шизофрения, — и я улыбаюсь во весь рот.
— Гхм, — Ирвинг морщится и задумчиво смотрит на меня. Я его понимаю: богатые избалованные девочки типа меня могут существенно подпортить репутацию клиники. Скандалы тут ни к чему, а я значительно более ценный клиент, чем Саймон (по крайней мере я так думаю) и ссориться со мной не стоит. — Видишь ли, Одри, — он тщательно подбирает слова, — дело в том, что меня попросили Саймона проконсультировать, у него нарушения памяти, но шизофрения? Нет, никаких признаков.
— Класс! — заявляю я, ложусь обратно на кушетку и закрываю глаза, блаженно улыбаясь — моя теория начинает подтверждаться! — Ну что вам рассказать о моем отце? Он редкостный мудила, но я его в глубине души все равно люблю.