Теперь уже Саймон следит за мной. Я чувствую его взгляд кожей, да еще Хлоя шипит мне в ухо: «Он смотрит, он смотрит на тебя! Скажи санитарам, чтобы вкололи ему что-нибудь!» У нее почти истерика и она уверена, что голоса нашептывают Саймону пришить меня как можно скорее.
— Отвали, дорогая, — отвечаю я ей вполне дружелюбно, — Не мешайся. На тебя он не смотрит? Вот и радуйся.
Хлоя обижено надувает красивые губы. Может она действительно завидует, что Саймон, в отличие от других, не пускает на нее слюни?
Он смотрит на меня. Его переодели в белую футболку и в белые шорты, которые сидят на нем, как на корове седло. На ногах белые мокасины от Тодс. Венчает образ новая прическа: волосы подстрижены и я не скажу, что его внешность от этого сильно выиграла. Когда мы уйдем отсюда — вместе — я не позволю ему носить белое.
Но одежда не меняет его поведения. Он так же молчалив: не говорит ни с кем и никогда, только глазами следит за мной и я чувствую себя все время словно под обжигающем душем.
Когда мы выходим покурить, я опять даю ему сигарету, сажусь рядом и спрашиваю, после первой затяжки: — Ты помнишь, как умирал? Как оказался тут?
Он качает головой, затягивается, выпускает дым вверх. У него острый кадык, который, кажется, может прорвать кожу. Мне хочется коснуться его губами и я улыбаюсь. Черт возьми, как это круто, чувствовать, просто чувствовать.
На следующий день заявляется Лекси. Мы сидим друг напротив друга в комнате для посещений. Чтобы сохранить иллюзию интимности, камеры, по которым за нами ведут наблюдение, закамуфлированы и ничем не выдают себя. В комнате полно плюшевых игрушек, на стенах не краска, а обои. Милая комната, от которой меня начинает тошнить через минуту, Лекси похоже тоже.
— Когда тебе надоест маяться дурью? Нет у тебя никакой депрессии, — говорит она спокойно и немного устало. — Ты это знаешь.
— И? — она права, депрессию я пережила когда мне было десять лет. Все, что случалось со мной позже, похоже на депрессию очень мало, но какая разница, если никому до этого нет дела. Или есть?
— Твой отец, между прочим, волнуется.
— Мой отец, между прочим, не приехал, а послал тебя.
— Он не посылал, я приехала по своей воле. А он… просто не хочет быть навязчив.
На это остается только хмыкнуть.
— Слушай, Лекс, мне тут классно. И вам там вполне уютно и хорошо без меня. Наслаждайся, через пару недель я снова буду чирьем на твоем глазу.
— Тебе пора подумать о том, что самой строить свою жизнь и…
Я закатываю глаза:
— Это как? Пойти на работу кассиршей супермаркета? Или к папочке в контору? Или взять пример с тебя и выскочить замуж за… ну, например, за дядю Билла? А что, хорошая партия, и разница в возрасте у нас будет как у тебя с отцом, — я подпускаю в голос яду.
Лекси встает. Она не такая уж стерва и не такая уж дура. При других условиях мы вполне могли бы подружиться, но других условий не будет, а в данных между нами возможна только холодная война. По крайней мере до тех пор, пока я не получу наследство.
— Может, тебе что-то надо? Что передать отцу?
— Передай… — грубость готова сорваться с языка, но я сдерживаюсь. — Передай, что я очень ответственно подошла к терапии и попрошу доктора Ирвинга о возможности задержаться тут еще немного. И прошу отца отплатить счет, — я вздыхаю.
— О`кей. Проблем, я думаю, не будет, — Лекси вымучивает из себя улыбку. — Пока?
— Пока, — я салютую ей рукой и она с видимым облегчением выскальзывает из зефироподобной комнаты.
Стоит мне выйти за ней следом, как возвращается ощущение, что за мной следят. Саймон стоит, подпирая стенку, засунув руки в карманы шорт.
— Пойдем, — я прохожу мимо него и даже не оборачиваюсь, уверенная, что он следует за мной.
В свои комнаты приглашать других нельзя. И это понятно, только позволь и тут начнется такая вакханалия, что только держись. Это условие блюдут свято и если народ хочет уединиться, то изобретает хитрые способы. На это персонал закрывает глаза, главное — чтобы пациенты знали меру.
У моей комнаты Саймон останавливается как вкопанный, я захожу к себе, беру книгу о Поттере, выношу и отдаю ему.
— Почитай, Северус, — шиплю я, — Се-ве-рус-с, — произношу нараспев. Он вздрагивает, переводит взгляд с книги на меня, потом поворачивается и молча уходит. До самой ночи он сидит в гостиной, склонившись над книгой.