Любви нет. Но есть страсть. Я хочу лечь на обжигающий песок, впитать кожей жар солнца, потом разбежаться и нырнуть в прохладные волны океана. Каждый миг моей жизни сейчас до краев заполнен желаниями. Мне хочется пить горький черный кофе, я хочу есть мороженое, облизывая пальцы. Мне хочется ощущать поцелуи на своем животе, мне хочется задерживать дыхание, когда чьи-то — я точно знаю чьи — руки снимают с меня одежду. Сейчас мне море по колено.
Я уговариваю Хлою мне помочь и пока она отвлекает благодушного Джозефа, я вместе с Саймоном-Северусом выскальзываю в сад. Тут темно и душно, приближается гроза и я делаю глубокий вдох.
— Они должны были тебе что-то сказать — кто ты и откуда. Что-то вроде: «Разве вы не помните, что вы миллионер и компьютерный гений?».
Вместо ответа он меня целует. Очень неожиданно. Его дыхание сбито, он обнимает меня слишком сильно и я, чтобы он ослабил хватку, кусаю его за губу. Он стонет и мы опускаемся на траву. Я отбиваюсь.
— Ты с ума сошел? Что на тебя нашло?
Он лежит, раскинув руки и смеется.
— Мне кажется, что я скоро умру. У меня лопнет голова. Я все время думаю — кто я на самом деле.
— И какие варианты?
— Мне сказали, что я учитель химии в закрытой школе, — он нервно смеется, — что я приехал в Штаты из Шотландии пять лет назад. Доктор рассказал, что несколько дней назад, — или несколько недель? — я пришел в класс, начал урок, а потом застыл посреди кабинета, не закончив фразу. Кто-то сбегал за директором. У Ирвинга в этой школе учится племянница. Так я оказался тут. Школа оплачивает мое пребывание, они не хотят, чтобы история получила даже минимальную огласку, — он хватает меня за руку и дергает на себя. — Как тебе официальная версия?
— Так себе, если честно, — наше дыхание смешивается и я не могу думать ни о его прошлом, ни о своем будущем. Ни то, ни другого не существует. Есть только этот миг и в нем мы. Тело становится тяжелым, и я, закрывая глаза, жалобно скулю, не потому что мне страшно или до безумия хочется его, а потому что контроль уплывает из моих рук.
Он не целует меня, шипит на ухо: — Кто ты? Что тебе надо?
— Мне нужен ты, — отвечаю я и мой голос дрожит от восторга, который испытывают серфингисты за мгновение до того, как их нагонит волна.
— На кой черт? Я сам не очень понимаю кто я…
— Но ты стал вспоминать, когда увидел книгу.
— Книга, — он морщится, — никто не мог написать такую книгу, это не может быть правдой, я… Я не знаю, кто я.
— Судя по нашим разговорам, — я устраиваюсь на кушетке, поджав под себя ноги, — он действительно когда-то читал книги и взял их за основу. Многие детали не совпадают. Помните линию с Лили?
— Сядь нормально, — вместо ответа требует Ирвинг. Я показываю ему язык, но сажусь прилично, и тогда он отвечает: — с трудом.
Я вздыхаю и коротко пересказываю:
— Снейп в детстве встретил девушку, тоже волшебницу, но рожденную в обычной семье. Они подружились, потом он в нее влюбился, накосячил, она выбрала его врага, родила ребенка и погибла, а он всю жизнь любил только ее. Так вот, он говорит, что Лили он не любил. Были друзьями и не более того.
— Но тогда, если я правильно помню, рассыпается все?
— Ну, почти. Он сказал, что ни Темный Лорд, ни Дамблдор никогда не вели себя как маразматики в горячительном бреду. Что политика никогда не была завязана на одного человека и… что ребенок, про которого было пророчество, умер. Его звали Невилл.
— Значит, ты думаешь, что он считает себя…
— Никем он себя не считает, — без зазрения совести перебиваю дока. — Он говорит, что ему приходят образы. Может он писатель? По крайней мере он мне сказал, что не знает — чьи это воспоминания. Возможно, это просто сны. Он так говорит.
Ирвинг хмурится и я как никогда ощущаю, до чего мне не хватает интернета или на крайний случай справочников по психиатрии. Я готова влезть в этот кабинет и прочитать историю болезни, потому что мое чутье шепчет мне — они запрут Саймона в психушке. В какой-нибудь мерзкой, государственной психушке. И что мне тогда делать?
Я пытаюсь сообразить, как лучше вести себя, и мне становится смешно. Видимо, ко всем прочим тараканам, у меня начинается паранойя. Ирвингу дела нет до пациентов, он зарабатывает деньги. Так почему бы не предложить ему немного? Что ему до Саймона?
— Доктор, — я встаю. — Сколько вы хотите за историю болезни Саймона?
Он смотрит на меня, словно не понимает о чем я, потом смеется.
— Одри! Я сделаю вид, что я не расслышал твой вопрос, если ты мне ответишь на мой: зачем тебе?
Что мне ответить? Сказать, что я хочу этого старого и страшного мужика? Я бы не поверила себе, а Ирвинг назначит мне еще пару-тройку таблеток, наверняка. И все же я говорю: «Я хочу его».
— Бедный Саймон, — вздыхает Ирвинг. — Одри, ты не думала направить свою энергию в более созидательное русло?
Я закатываю глаза. Эта фразу можно было бы выбить в камне и повесить над входом в мою комнату. Отец произносит ее дважды в день. Лекси повторяет за ним. Теперь Ирвинг!
— Послушай, Одри, — Ирвинг садится за стол, сцепляет руки в замок и делает лицо «очень добрый доктор». — У него, возможно, повреждение мозга. Возможно — опухоль. Судя по всему у него конфабуляция. Это когда человек заполняет лакуны в воспоминаниях всякими выдумками. Ты так удачно подсунула ему книгу, — он снова вздыхает. — Хотя такое бывает при многих заболеваниях, но шизофрению и некоторые другие я бы исключил. Но я… я все-таки специализируюсь на другом. Ему нужна грамотная консультация и лечение.
— Его отпустят или будут держать в клетке?
— Он не опасен для других, но другие для него…
— И куда он денется, когда его проконсультируют? Кто заплатит за его лечение? Коллеги и друзья? Работодатели? Страховка?
— На улице его не бросят, не переживай.
Не переживай! Я не хочу, чтобы у него была какая-то дурацкая опухоль в голове. Лучше уж пусть шизофрения, лучше что угодно, но не это. Я хмурюсь.
— У меня есть деньги. Свои. Можно его обследовать и вернуть сюда? — «Ко мне?» — чуть не добавляю я. — Я могу выступить тайным благодетелем?
Ирвинг смотрит на меня пристально и я боюсь, что вместо Саймона в психушку повезут меня, но я беру себя в руки и встречаю его взгляд.
— Вряд ли…
— Тогда я уговорю отца. Я могу позвонить?
Ирвинг смотрит на меня с интересом, молчит, а потом выдает:
— Ты умудрилась влюбиться?
Какой проницательный!
— Любви нет, доктор, — говорю я, вставая. — Так я могу позвонить?