Отец приезжает лично. Разговор по телефону его не убедил, он подозревает, что я окончательно сошла с ума. Он холодно здоровается с Ирвингом, проходит в комнату для посетителей, садится напротив меня, не делая ни малейшей попытки меня обнять или поцеловать.
— Привет, папа, — я сажусь напротив.
— Здравствуй… — он замолкает очень красноречиво.
— Я хочу сделать доброе дело, — говорю я, чувствуя наваливающуюся усталость. Не знаю, почему так, но в присутствии отца на мои плечи словно ложится бетонная плита и я с трудом сижу, дышу и думаю.
— За мой счет?
— Я уже говорила, высчитай из моих денег. Из любых моих денег. Трастовый фонд, наследство бабки, карманные. Откуда хочешь.
— Зачем тебе это надо?
— О, господи, — не выдерживаю я, — я не прошу ни новый Порше, ни дом, ни самолет с яхтой! Я прошу помочь человеку!
— Я хочу с ним познакомиться, — он смотрит прямо в камеру, встроенную в плюшевого медведя. — Это возможно?
Входит Ирвинг, отец повторяет вопрос.
— Он старый, никому не нужный учитель химии, — говорю я, — он сгниет в психушке или, еще лучше, окажется на улице.
— Не придумывай, — обрывает меня отец. — Если ты хочешь ему помочь, то приведи его сюда. Я решу сам.
За ним всегда должно остаться последнее слово. Я прохожу холл, выхожу в сад, где все лениво и неуклюже занимаются чем-то средним между йогой и цигуном. Подхожу к Северусу (да, для меня он теперь раз и навсегда Северус и никак иначе!) и зову за собой, бросая на ходу возмущенной миссис Робертсон, что это не моя выдумка, а требование Ирвинга. Она поджимает губы и молчит. Надо взять на вооружение: персонал думает, что у меня не хватит наглости соврать, прикрывшись именем дока? Отлично.
— Приехал мой отец, я хочу, чтобы он оплатил твое обследование. Я хочу, чтобы тебя отпустили, — я останавливаюсь в коридоре, — я хочу, чтобы ты был со мной.
Я жду его ответ. Он смотрит на меня спокойно, но молчит, потом делает шаг, сокращая расстояние до минимального.
— Мои желания не в счет?
— Если ты захочешь уйти — я держать не буду.
— Ненавижу быть должным. Обычно очень дорого приходится оплачивать счета.
Я пожимаю плечами, старательно разыгрывая безразличие, хотя сердце стучит как сумасшедшее. Я и не думала, что Северус может отказаться от помощи.
— Ладно, — бросает он, потирая лоб, — куда идти?
Его никто не навещает и он понятия не имеет о приторно-сладкой комнате для свиданий. Я провожаю его, сама остаюсь подпирать стенку в коридоре.
Через пяти минут выходит Северус, смотрит на меня, словно кожу сдирает и мне приходится напрягать все мышцы, вытягиваясь в струну, чтобы не упасть. Затем выглядывает Ирвинг и зовет меня.
— Ну что ж… — отец потирает пальцем переносицу, он обескуражен. Неужели он и правда думал, что я залипла на какого-нибудь смазливого идиота и только поэтому хочу ему помочь? До чего же плохо отец знает меня. Впрочем, я его не знаю совсем.
— Я оплачу счета этого человека, но ты должна кое-что пообещать мне, — отец встает, опирается на стул. Само собой. За все приходится платить и я готова к этому.
— Никаких романов в стенах клиники. Ты выполняешь все распоряжения доктора Ирвинга, ты стараешься, действительно стараешься поправиться, а не делаешь вид. Потом ты возвращаешься домой. Доктор, — он поворачивается к Ирвингу, — ей можно учиться?
О, только не это!
— Она не закончила обучение. Одри — без пяти минут юрист.
— Если не пытаться сдать все в один присест, посильно распределять нагрузку, то обучение пойдет ей только на пользу, — отвечает Ирвинг.
— Хорошо, папа, я принимаю твои условия, — я даже не торгуюсь и отец хмурится, чем выводит меня из себя. — Мне поклясться? Расписаться кровью?
— Мне хватит твоего честного слова, — отвечает отец и наконец подходит ко мне, обнимает, прижимая мою голову к плечу и я понимаю, что сейчас разревусь. Не из-за объятий, а из-за того, что у меня получилось, что Северуса не заберут у меня, что его обследуют и, я надеюсь, не найдут ничего такого, что потребует запереть его в больнице.
— Все хорошо, родная, — отец целует меня в макушку, как делал сто миллионов лет назад и я позорно всхлипываю и убегаю.
Следующее утро знаменуется дикой головной болью. Если день начинается так, то пиши пропало. Если боль подползает ко мне днем, и я успеваю заметить ее наступление, то есть шанс прибить ее на месте, но если я просыпаюсь с ней, то остается только терпеть и ждать, когда этот ад сам собой закончится.
Я терплю, приползая на завтрак, меня даже — в кои-то веки — не интересует то, как на меня смотрит Северус. Я сижу на групповой терапии, сжимая ладонями виски, а голос Джозефа, противный, высокий, с истерическими нотками, вонзается мне в мозг, как тупая игла. Я не выдерживаю и прошу разрешения выйти. Врач кивает, сочувственно спрашивает, не сделать ли мне укол. Я отказываюсь, с трудом проговаривая, что мне ничего не поможет, вот только разве свежий воздух.
Я сажусь на траву и мне так жалко себя, что слезы сами катятся из глаз, а я просто сижу и не вытираю их.
Шагов Северуса я не слышу, занятая собой. Замечаю его только когда он садится за моей спиной, так, что я оказываюсь между его ног, он кладет свои ладони на мои виски, его пальцы легко надавливают на лоб. Я вяло думаю, что его надо отшить, отправить обратно, нечего ему тут сидеть, но на меня накатывает блаженная истома. Свет больше не режет глаза, а звуки не раздражают. Мне снова есть чем дышать и даже тошнота постепенно уходит. Боли нет…
— Как? — выдыхаю я.
— Прошло? — он отпускает мою бедную голову и поначалу мне кажется, что боль тут же вернется, но Северус обнимает меня, прижимая спиной к своей груди и я расслабляюсь, доверяюсь ему и закрываю глаза.
Мы сидим в полной тишине и никто нас не тревожит. Мне кажется, я никогда не была и вполовину счастлива, как сейчас.