Эта расплывчатость заставила мое сердце бешено колотиться. В голове пронеслись слова Джулианны о том, что Джейсон Сеймор — просто убийца, использующий детей для грязной работы.
— В каком смысле «помогает»? — осторожно спросила я.
Руди мягко улыбнулся, совершенно не заметив моей паники.
— Он создает такой… особый мир внутри своего дома и на участке. Там царит покой. Даже во время ссор и вспышек гнева. Все равно спокойно. Я не знаю, как он это делает, но он умеет заставить человека говорить о том, что тот чувствует, даже когда тот хочет лишь одного — проломить кулаком стену. — Он пожал плечами, усмехнувшись чему-то своему. — И если стена все же пострадала, он учит их, как заделывать и красить гипсокартон.
— Полезный навык, — сказала я с легкой завистью.
Он осклабился.
— И это еще не все. Он позволяет каждому из нас выбрать, что нам дорого, и обеспечивает нас этим. Для меня это была гитара. Для Криса — его рептилии. У него в подвале огромный террариум, но он его заслужил — проявив доброту к маленькой ящерице, которую Джейсон для него поймал.
Я расслабилась.
— Вау. Это совсем не то, чего я ожидала.
Его губы искривила горькая усмешка.
— Не удивлен, — сказал Руди и отставил газировку. Он нетерпеливо встал и начал прохаживаться взад-вперед. — Он не волшебник, знаешь ли. Он не может взять агрессивного пацана и за одну ночь превратить его в ангела. На это нужно время. Нужно доверие. А доверие требует границ. А нам… таким, как мы с братьями… эти границы нужно нащупать руками, поступками. Слов недостаточно. Мы не можем доверять словам. Слишком много слов. Слишком много обещаний было нарушено.
Он на секунду тяжело вздохнул и пробормотал что-то по-испански так быстро, что я не разобрала. Когда он взглянул на меня, в его глазах была боль.
— Мы срываемся, потому что не ждем, что останемся здесь надолго. Иногда это происходит в стенах дома, enlacasa. Иногда — на людях. Если в стенах дома, он может с нами справиться. Если на людях — разберется потом. Но… люди видят. Люди болтают.
Его грудь вздымалась — совсем немного, но достаточно, чтобы я заметила. Я отставила свою банку и приблизилась к нему — не вплотную, не тесня его, но достаточно близко, чтобы он мог до меня дотянуться, если захочет.
— Люди говорят, говорят, ах, этот мистер Сеймор, он берет плохих детей, ему нравится, когда они все крушат, он хочет, чтобы они сеяли хаос, он прикрывается их беспределом, чтобы самому заниматься преступлениями. — Его речь теряла четкость, прямо как у одной моей няни, когда ее уволили. У меня просто разрывалось сердце.
Руди замолк — перестал говорить, дышать, существовать на мгновение — и тяжело опустился на одну из каменных скамеек, уронив голову в ладони. Я села рядом и мягко коснулась его плеча.
— Мне жаль, — сказала я. И это была правда. Я слышала те самые сплетни, которые разбивали ему сердце, и не стала сразу же отметать их. Потребовалось два года и уйма незаконных поцелуев под мостом, чтобы у меня хватило открытости поверить, что он и его семья — не сплошь преступники. Слухи… какие же они ужасные, отвратительные вещи.
Руди отвернулся и провел рукой по глазам. Ладонь стала мокрой, он вытер ее о штаны и сделал долгий, прерывистый вдох. Когда он снова повернулся ко мне, глаза его были сухими. Он обнял меня за плечи, грубо привлек к себе и поцеловал.
— Хватит на меня так смотреть, — прорычал он, отпустив мои губы и прижавшись лбом ко лбу. — Никакой жалости. Это запрещено.
— Я и не думаю, — слегка солгала я.
Он осклабился и снова поцеловал меня, на этот раз нежнее. По мне разлилось тепло, добравшись аж до кончиков пальцев ног, и я растаяла в его объятиях.
Долгие, сладострастные прикосновения сводили меня с ума, пробегая дрожью по коже, заставляя то напрягаться, прижимаясь к нему, то вновь расслабляться. Когда мы наконец разомкнули губы, я была бездыханна и слаба от желания.
— Слушай, — голос мой звенел, словно я была пьяна. — Как думаешь… может быть… хочешь посмотреть мою комнату?
Его смех был теплым и зазывным, таким же уютным и манящим, как его поцелуи.
— Еще бы, — сказал он.
Я взяла его за руку и повела наверх.
Все напряжение, что копилось между нами под мостом, вырвалось на свободу, стоило нам оказаться на моей кровати. Мы целовались, трогали друг друга поверх одежды, как делали это уже десятки раз.